Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 5.

На следующий день я проснулась рано — не потому что выспалась, а потому что мозг не позволял. В этом доме было тихо, но тишина не успокаивала: она напоминала, сколько всего держится на мне одной.

Я накинула плащ, спрятала волосы под аккуратную шляпку (Кэролайн так делала — и это было правильно: здесь внешность решала, пустят ли тебя к разговору или будут разговаривать через губу), взяла корзинку и снова пошла на рынок. Теперь — не для пансионата. Для себя. Мне нужно было поесть нормально, иначе я просто не выдержу.

На рынке я старалась не разбрасываться деньгами, но и не превращать собственную еду в наказание. Взяла небольшой кусок копчёной грудинки — не лучший, но ароматный, чтобы суп был не «вода с овощами». Купила две луковицы, морковь, корень сельдерея (дороговат, но он давал вкус), горсть сушёных трав. Ещё — мешочек перловки, маленький круг сыра, пару яблок и буханку свежего хлеба. На сладкое — не мёд, не роскошь: просто горсть орехов, чтобы было чем перехватить на ходу.

Пока торговка заворачивала мне грудинку, я поймала себя на странной мысли: я впервые за долгое время покупаю продукты не по привычке, а как человек, который планирует выжить и работать. На Земле я могла забыть пообедать и не заметить. Здесь это было бы смертельно глупо.

Дом встретил меня теплом печи — я оставляла её тлеть, и угли ещё держались. Я сняла плащ, повесила его в прихожей и прошла на кухню. Кухня была небольшая, но аккуратная: чистые полки, медный котелок, ножи развешаны по местам, на подоконнике — горшок с чем-то зелёным, что явно выращивали не от красоты, а от необходимости.

Я поставила котелок на огонь и сварила густый суп: на грудинке, с перловкой, луком, морковью и сельдереем. Добавила сушёные травы, немного соли. Пока суп томился, нарезала хлеб, отрезала тонкий ломтик сыра. Запах постепенно заполнил дом — тёплый, человеческий. Я поймала себя на том, что от этого запаха хочется плакать, и разозлилась на себя.

Я поела медленно, глядя в окно. После еды в голове стало чуть яснее. Не легче — просто яснее.

И я решила наконец осмотреть дом как следует. Не как Кэролайн, которая жила здесь годами и знала каждый скрип, а как человек, которому теперь нужно понимать, какие у него ресурсы.

Дом был не богатый, но крепкий. Каменный первый этаж, деревянный второй. В гостиной стоял старый диван с потёртой обивкой, но чистый. Камин (скорее декоративный — основное тепло давала печь). На стенах — несколько картин в простых рамах: пейзажи, портреты родителей. Полы из тёмного дерева, местами затёртые, но ухоженные. Книжный шкаф — не огромный, но полный: учебники, молитвенники, несколько томов по истории и праву, и — что меня особенно кольнуло — аккуратно сложенные тетради с заметками прежней Кэролайн.

В кабинете — письменный стол, чернильница, печать, ящик для документов. Окно выходило на сад, который когда-то был красивым: сейчас там торчали голые ветви и запущенные клумбы. Но даже запущенность была не отчаянием, а просто отсутствием сил.

В спальне — кровать, сундук, зеркало, комод. В ящике комода я нашла аккуратно сложенные перчатки и ленты — мелочи, которые говорили: Кэролайн пыталась держаться за достойный вид, даже когда всё рушилось.

Я вернулась в кабинет, села за стол и снова разложила бумаги. Теперь у меня было чувство, что я не просто тушу пожар, а строю систему. Пансион мой, совет отступил, долги частично перекрываются, еда закуплена, поверенный есть.

Но денег всё равно будет мало. И тогда память — уже не волной, а чёткими, острыми вспышками — подкинула мне другое: родственники.

Я вспомнила их лица и поняла, почему у меня внутри поднимается холодная злость.

Родня Кэролайн была из тех, кто умеет говорить о «семейной чести», пока делит наследство. Пока отец был жив, он держал их на земле, которую выделил им сам: дал участки, дал право жить и собирать доход. Они поднялись. Разбогатели. Построили новые дома, купили лошадей, обзавелись связями — и всё это на том, что принадлежало моему отцу.

А когда он умирал, они начали помогать.

Помогать так, что в итоге в их руках оказалось больше, чем должно было. Бумаги, подписи, доверенности, какие-то «временные распоряжения», которые внезапно стали постоянными. И Кэролайн — тогда ещё настоящая Кэролайн — была слишком вымотана смертью родителей и собственной борьбой за пансионат, чтобы вцепиться в это сразу.

Но теперь вцеплюсь я.

Я открыла нижний ящик стола — тот, который Кэролайн почти не трогала. Там лежали документы отца: земельные акты, расписки, договоры аренды, письма. И среди них — несколько листов, которые заставили меня медленно выдохнуть.

Родственники были не просто неблагодарными. Они были должны.

Должны по закону и по документам: по аренде за годы, по займам, по неисполненным обязательствам. Сумма выходила такая, что у меня пересохло во рту. Не фантастическая — но достаточная, чтобы закрыть часть долгов пансионата, оплатить зарплаты персоналу и хотя бы на сезон обеспечить девочек нормальным питанием и учебниками.

Я сложила бумаги в папку, заперла ящик и сразу же отправилась к Эдмунду Рейлу.

Он принял меня быстро — как человек, который понимает: если клиент приходит с папкой в руках и с таким лицом, значит, дело серьёзное.

— Госпожа Кэролайн… — начал он, но я перебила:— Кэролайн Вейланд, — сказала я, и фамилия прозвучала так естественно, будто всегда была моей. Память подхватила: да, Вейланд. — Мне нужно, чтобы вы засвидетельствовали документы. И подготовили претензию.

Он разложил бумаги на столе, пробежал глазами. Лицо его стало внимательнее, строже.

— Здесь есть основания для взыскания, — сказал он наконец. — И довольно крепкие. Но ваши родственники… они будут сопротивляться.

— Я знаю, — ответила я. — Они привыкли брать, а не отдавать.

Эдмунд постучал пальцем по одному листу.

— Вот это особенно важно. Подпись вашего отца и печать. Если мы заверим копии у нотариуса и подадим официальное требование, у них будет выбор: либо платить, либо идти в суд. А суд — это огласка.