Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 6.

Из банка я поехала в пансион сразу, не заезжая домой. Деньги на счёте успокаивали — не как богатство, а как возможность дышать. Теперь я могла не только обещать, но и делать.

Двор пансиона встретил меня тем же серым небом и теми же голыми деревьями. Но когда я вошла внутрь, меня впервые за всё время не ударило в лицо ощущение безнадёжности — потому что у меня в кармане лежал список: кому и сколько выплатить, что купить, что чинить, кого нанять.

Я не стала сразу звать персонал. Сначала — девочки. Я хотела увидеть своими глазами, как они учатся, как с ними говорят, как они живут между стенами, которые должны были защищать, а на деле лишь прятали чужую бедность.

Я поднялась по лестнице, прошла коридор… и не доходя до учебной комнаты, остановилась.

Голос звучал отчётливо — резкий, раздражённый, с той особой жестокостью, которая появляется у людей, уверенных, что перед ними никто.

— …да вы хоть понимаете, кто вы такие? — говорила учительница. — Обноски благородных фамилий! Думаете, вас кто-то возьмёт в дом гувернантками? Смешно. Вам одна дорога — под мужика, да и то если повезёт!

Внутри меня словно что-то оборвалось.

Я не ворвалась с криком. Я сделала вдох — один, второй — и только потом открыла дверь.

Учительница стояла у доски. Женщина лет тридцати пяти, с аккуратно уложенными волосами и выражением вечного недовольства. Девочки сидели, вжав головы в плечи. Несколько опустили глаза так низко, будто пытались спрятаться под стол. Одна — самая маленькая — дрожала, прижимая к груди тетрадь.

Учительница обернулась и на секунду растерялась, увидев меня. Потом лицо её собралось в привычную маску.

— Госпожа директор, — произнесла она с натянутой улыбкой. — Вы так неожиданно…

— Я услышала достаточно, — сказала я спокойно.

Тишина в комнате стала густой.

— Вы неправильно поняли, — начала она, уже торопясь оправдаться. — Я лишь пытаюсь привить им понимание реальности. Эти девочки…

— Эти девочки — дети, — перебила я. Голос у меня был ровный, и от этого, кажется, звучал ещё страшнее. — А вы сейчас показали, что не достойны ни учить, ни воспитывать.

Она вспыхнула.

— Простите, но вы слишком мягки! Они должны знать своё место!

— Их место — за столом с книгами, — ответила я. — А ваше — вне этих стен.

Я повернулась к девочкам.

— Оставайтесь на местах. Продолжайте писать.

Они не пошевелились. Только смотрели — кто на меня, кто в стол, кто в пустоту. Они не верили, что взрослый может встать на их сторону вот так, открыто.

Я снова посмотрела на учительницу.

— Вы уволены. Прямо сейчас. Вы получите оплату за отработанное время — и ни монетой больше. Сдайте ключи госпоже Бринн.

— Вы не имеете права! — выпалила она, и в голосе уже звучала паника. — Совет…

— Совет больше не имеет отношения к пансионату, — сказала я. — Пансионат принадлежит мне. И я имею полное право защищать воспитанниц от таких, как вы.

Её лицо исказилось.

— Да кто вы такая…

— Директор. И владелица, — отрезала я. — Уходите.

Она ещё пыталась что-то сказать, но в этот момент я увидела, как девочки — все двадцать — смотрят на неё. Не с ненавистью даже. С усталостью. Как на неизбежное зло, которое вдруг оказалось не неизбежным.

Учительница вышла, хлопнув дверью. Я слышала её быстрые шаги по коридору — и только тогда позволила себе выдохнуть.

Я подошла к учительскому столу, взяла мел и написала на доске простую тему: Письмо. Как составить просьбу и как составить ответ. Это было практично. Это было нужно. И это было то, что не требует унижения.

— Я вернусь позже, — сказала я девочкам. — А сейчас продолжайте. И запомните: никто не имеет права говорить с вами так.

Они молчали. Но в их молчании впервые было не только «страх», но и что-то хрупкое — как тонкая трещина в стене, через которую может пройти свет.

Я спустилась вниз и попросила госпожу Бринн собрать персонал в столовой. Мне нужно было сделать это официально — чтобы люди видели: слова превращаются в действия.

Пока они собирались, я ещё раз прошлась по зданию — теперь уже с другими глазами. Не глазами ужаснувшегося человека, а глазами владельца, который должен решить: лечить или строить заново.

Пансион был дряхлым. Не просто старым — выработавшим ресурс. В некоторых местах дерево потемнело от сырости, стены местами дышали плесенью, лестница скрипела так, будто просила пощады. Я поймала себя на мысли, от которой стало холодно: тут не ощущалось домашнего уюта даже в теории. Было ощущение временного приюта, который давно превратился в ловушку. Ремонт не поможет, — подумала я. И тут же поправила себя: поможет, но не косметический. Нужен капитальный. А это деньги, которых у меня пока нет.

В столовой собрались Бринн, Хельда, сторож и две оставшиеся учительницы. Лица у всех были настороженные: за последние годы они привыкли, что любое собрание — это либо новые требования, либо новые урезания.

Я встала у конца стола.

— У меня две новости, — сказала я. — Первая: пансионат теперь полностью принадлежит мне. Попечительский совет больше не имеет права вмешиваться в нашу работу.

По залу прошёл шорох. Сторож поднял брови, одна из учительниц тихо ахнула.

— Вторая: сегодня я выплачиваю вам задержанные деньги. И выдаю небольшую премию.

Хельда медленно опустилась на стул, будто у неё внезапно подкосились ноги.

— Госпожа… — начала Бринн.

— Не нужно благодарностей, — остановила я. — Это не милость. Это нормальная работа. Я хочу, чтобы вы знали: если вы остаётесь — вы будете получать оплату вовремя.

Я достала конверты — заранее подготовленные, подписанные. В каждом была сумма, и сверху — небольшая прибавка.

Люди брали их осторожно, как будто боялись, что деньги исчезнут, если моргнуть. Сторож кашлянул и сказал:

— Я… думал уходить. Но… если так…

— Оставайтесь, — ответила я. — Мне нужны люди, которые знают это место.