Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 10.

Я стала уставать так, как не уставала даже на Земле.

Там усталость была привычной — от расписаний, от чужих проблем, от бесконечных надо. Здесь усталость была физической: она садилась на плечи, как мешок с зерном, и не снималась ни ночью, ни утром. Я просыпалась — и уже была уставшей. Тело Кэролайн было молодым, но оно быстро училось, что такое постоянное напряжение.

Я похудела. Это заметила не я — заметила Хельда, когда однажды поставила передо мной миску супа, а я машинально отодвинула её, потому что в голове крутились цифры: ткань, нитки, оплата повозок, очередной платёж банку, остаток по рассрочке Мальвену, зарплаты.

— Госпожа, — сказала Хельда, и голос у неё был не кухаркин, а материнский. — Ешьте. Вы так свалитесь.

— Потом, — отмахнулась я.

Она поставила миску обратно мне под руку так, что отодвинуть её означало бы почти демонстративно отказаться.

— Не потом. Сейчас. Иначе вы не довезёте нас до зимы.

Я взяла ложку. Суп был простой — овощной, с кусочком мяса, потому что Хельда умела растягивать малое так, чтобы оно казалось достаточным. Я ела и чувствовала, как внутри поднимается не голод, а раздражение: на себя, на обстоятельства, на то, что даже еда стала пунктом в списке дел.

Но Хельда была права. Если я упаду — упадут все.

Деньги уходили быстро. Счёт в банке таял, как свеча. Я видела это по цифрам и каждый раз ловила себя на мысли: ещё немного — и я не смогу платить. В такие моменты паника подступала к горлу, как раньше, но теперь я умела её отодвигать. Паника не шьёт плащи и не покупает ткань.

Самое срочное — одежда к холодам.

Новый дом у леса ещё ждал нас, но переезд без тёплых вещей был бы просто сменой стен. Девочки всё равно мёрзли бы. Болели бы. А болезни в бедном учреждении — это то, что убивает медленно и без громких причин.

Розалин Фэрроу пришла в пансион на следующий день после нашего разговора в церкви. Я увидела её у входа — в простом платье, с аккуратно убранными волосами, с узелком в руках. Она стояла так, будто ждала, что её сейчас прогонят.

Я вышла к ней сама.

— Розалин, — сказала я. — Проходите. Вы вовремя.

Она чуть вздрогнула от того, что я назвала её по имени, и кивнула.

Внутри мы познакомили её с Бринн и Хельдой. Экономка смотрела настороженно: Бринн не любила новых людей — слишком много раз новые люди приносили проблемы. Хельда, наоборот, сразу оживилась: на кухне всегда рады тем, кто умеет работать руками.

Розалин говорила мало, но по делу. Она сразу попросила:

— Мне нужен список. По каждой девочке. Рост, объём груди, талии, длина рукава. И что у них есть сейчас. И что нужно.

Я почувствовала облегчение. Мне нужен был человек, который не будет утешать словами, а начнёт решать задачу.

Мы собрали девочек в учебной комнате и объяснили, что будет примерка. Слово «примерка» вызвало странную реакцию: половина смутилась, половина напряглась. Они привыкли, что любое измерение — это унижение, проверка, придирка.

Розалин подошла к ним спокойно, без сладкой ласки и без строгости.

— Я не буду вас ругать, — сказала она. — Я буду вас мерить. Это разные вещи.

И девочки… девочки ей поверили быстрее, чем мне. Наверное, потому что Розалин была из тех женщин, которые сами знают бедность и не делают вид, что всё будет хорошо. Она просто делает.

Она достала сантиметровую ленту — потрёпанную, но чистую — и начала работать.

— Имя? — спрашивала она.

— Элин, — отвечала девочка.

— Руки опусти. Спину прямо. Не бойся, дыши.

Она говорила коротко, но так, что девочки переставали дрожать. Я наблюдала и понимала: уважение иногда звучит не как дорогая, а как не бойся.

После первой же примерки Розалин вынесла вердикт:

— Им нужны две вещи на каждую. Минимум. Тёплое платье на зиму и накидка или плащ. Плюс тёплое бельё — хотя бы по одной смене. И чулки. И если вы хотите, чтобы они не болели — шерстяные носки.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось от суммы, которая сразу нарисовалась в голове.

— Сколько ткани? — спросила я.

Розалин посмотрела на меня так, будто оценивает не кошелёк, а способность выдержать правду.

— Много, госпожа. Но если покупать умно — можно уложиться.

Покупать умно означало: не в красивых лавках, а там, где дешевле. Брать рулоны оптом. Торговаться. Искать остатки партий, которые купцы готовы отдать за полцены, лишь бы освободить склад. И — самое неприятное — брать ткань не самую мягкую, не самую благородную, а ту, которая выдержит стирку и холод.

Я взяла деньги из своих средств. Не из пансионатных— потому что пансионатных как таковых ещё не было, всё держалось на моих вливаниях и на выбитых долгах. И каждый раз, когда я доставала кошелёк, я чувствовала, как внутри что-то протестует: Ты же не бесконечная. Ты же не можешь всё оплатить.

Но потом я вспоминала узкие кровати, тонкие одеяла, дрожащие пальцы девочек над тетрадями — и протест замолкал.

Мы поехали за тканью втроём: я, Розалин и Бринн. Бринн настояла — она лучше знала, где купцы обманывают на весе и метраже.

Рынок шумел, как всегда, но теперь я смотрела на него иначе: не как на место еды, а как на поле боя за ткань.

Розалин водила нас от лавки к лавке, задавая вопросы, которые я бы не догадалась задать:

— Это шерсть или полушерсть?

— Как ведёт себя после стирки?

— Есть ли усадка?

— Сколько осталось рулонов из этой партии?

— Отдадите дешевле, если возьмём всё?

Купцы сначала пытались говорить со мной как с женщиной, которую можно уговорить улыбкой. Потом замечали Бринн — её каменное лицо и взгляд я вас вижу насквозь— и становились осторожнее. Потом слышали Розалин, которая говорила не хочу красивое, а мне нужно на двадцать девочек, — и начинали торговаться всерьёз.

Мы купили: плотную тёмную шерстяную ткань (не лучшую, но тёплую) на зимние платья, более грубую, но крепкую ткань на плащи и накидки, рулон хлопка на бельё и подкладки, мотки ниток, иглы, напёрстки, мел для раскроя, несколько кусков более мягкой ткани — на воротники и манжеты, чтобы хоть немного смягчить грубость шерсти, ленты и пуговицы — простые, одинаковые, чтобы одежда выглядела аккуратно и по форме.