Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 11.

Рынок в тот день был особенно шумным: кто-то ругался из‑за цены на муку, кто-то спорил о свежести рыбы, торговки перекрикивали друг друга, и всё это смешивалось в один гул, который обычно усыплял мысли. Я шла между рядами с привычной целью — проверить цены на ткань и мыло, прикинуть, что ещё придётся докупить до переезда, — и почти не поднимала глаз.

Пока не увидела её.

У прилавка, где продавали картины на заказ и дешёвые виды города, стояла женщина в дорогом плаще цвета тёмного вина. Не кричащая роскошь — нет, но ткань была такая, которую не спутаешь с рынком. На шее — тонкая цепь, на руках — перчатки, и рядом двое мужчин охраны, одинаково спокойные и одинаково внимательные. Чуть в стороне стоял мальчик лет шести-семи: аккуратно одетый, с вычищенными ботинками, с волосами, уложенными так, как укладывают не дети, а няньки. Он держал в руках деревянную лошадку и смотрел на толпу с лёгким недоумением, будто рынок — это странное представление, которое ему зачем-то показывают.

Перед ними раскланивался художник — тот самый, чьи работы я уже видела: лица плоские, свет условный, глаза как пуговицы. Он говорил уверенно, даже с важностью, и показывал даме несколько своих портретов — все одинаковые по приёму, словно у него был один шаблон на всех людей.

Я остановилась чуть в стороне и невольно прислушалась.

— …портрет вашего юного господина будет готов через две недели, миледи, — говорил художник. — Я передам характер, достоинство рода…

Мальчик в этот момент зевнул и потер нос. Характер и достоинство выглядели в нём сейчас как обычный ребёнок, которому скучно стоять.

И тогда меня кольнуло: если здесь платят за такие портреты… то что будет, если им показать настоящий?

Мысль была дерзкой и одновременно простой. Я вдруг увидела перед собой не рынок, а возможность. Не подработку, а способ вытащить пансионат на другой уровень: платить за учителей, за еду, за ремонт в новом доме. И — что важнее — потом научить этому девочек. Дать им ремесло, которое ценят.

Я сделала шаг вперёд, остановилась на расстоянии, которое не сочтут фамильярностью, и обратилась к женщине:

— Простите, миледи.

Она повернула голову. Лицо было красивым и холодным — не злым, просто привыкшим, что мир обязан быть удобным. Взгляд скользнул по мне быстро: одежда аккуратная, но без дорогих украшений. Значит, не ровня. Но и не торговка.

— Да? — коротко.

Я поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет, и сказала:

— Позвольте спросить… вы заказываете портрет вашего сына?

Мальчик посмотрел на меня с живым интересом — детским, прямым, без статуса.

— Заказываю, — ответила она. — А вы кто?

— Кэролайн Вейланд, — представилась я. — Я… художница. И я хотела бы предложить вам свои услуги.

Художник, стоявший рядом, сначала замер, потом громко, даже театрально рассмеялся.

— Художница! — он почти захлебнулся смехом. — Миледи, вы слышите? Женщина-художник! Да она, небось, цветочки на полях рисует!Охрана не шевельнулась, но один из мужчин посмотрел на меня так, будто оценивает: опасна ли я. Женщина же — миледи — не рассмеялась. Она слегка приподняла бровь, словно ей стало любопытно: не я, а ситуация.

— Женщина может рисовать, — сказала она ровно. — Вопрос в том, умеет ли.

Художник фыркнул:

— Миледи, это несерьёзно. Я известен в городе. У меня заказы…

Я почувствовала, как во мне поднимается раздражение — не на него даже, а на привычный тон: «ты не имеешь права». Я сделала вдох и заставила себя говорить спокойно.

— Миледи, — сказала я, обращаясь только к ней, — я не прошу верить мне на слово. Я прошу дать мне шанс.

Она посмотрела на мальчика, потом снова на меня.

— Какой шанс?

— Я сделаю портрет вашего сына, — ответила я. — Быстро, и вы сравните, кто лучше — тому вы и заплатите.

Художник снова хохотнул:

— Да пусть рисует! Посмотрим, как она опозорится.

Леди чуть улыбнулась — едва заметно, но в этой улыбке было что-то опасное: азарт человека, которому скучно.

— Хорошо, — сказала она. — Кто лучше нарисует — тому и заплачу. Но предупреждаю: я плачу щедро за качество и не плачу за дерзость без таланта.

— Понимаю, — ответила я.

— Моё имя — леди Аделаида Ровенхарт, — произнесла она, будто ставила печать. — А это мой сын, лорд Киллиан Ровенхарт.Мальчик слегка поклонился, как его учили, но тут же снова уставился на меня.

— Вы правда рисуете? — спросил он неожиданно.

Художник скривился, будто ему испортили представление.

— Правда, — сказала я Киллиану. — Но мне нужно вас внимательно рассмотреть. Не как лорд, а как человек.

Леди Ровенхарт прищурилась.

— Вам сколько времени?— Несколько минут сейчас, — ответила я. — Чтобы запомнить пропорции, посадку глаз, линию рта. И ещё… если позволите, я бы хотела увидеть его при другом свете. У окна или на улице, но не в толпе.

Она быстро оценивала: не слишком ли я наглая, не слишком ли уверенная. Потом кивнула охране.

— Найдите место. Здесь, рядом.

Один из мужчин отвёл нас к стене лавки, где падал ровный боковой свет. Мальчик встал как мог — сначала слишком прямо, потом расслабился, потому что я сказала:

— Не стойте как статуя. Просто держите лошадку, как держали.

Он послушался. Я смотрела на него внимательно — не в глаза, а в форму лица: широкий лоб, мягкий подбородок, нос чуть вздёрнутый, ресницы длинные, как у многих мальчиков, пока они не вырастают и не начинают стесняться красоты. Глаза — серо-зелёные, с золотистыми искрами у зрачка. На левой щеке — еле заметная родинка. Уголки губ — упрямые, но не жестокие.

Я запоминала. Как в школе: сначала общий силуэт, потом детали, потом характер.

— Достаточно, — сказала я наконец. — Благодарю, миледи.

Художник закатил глаза:

— Она даже не рисует на месте! Где ваши кисти, госпожа художница?

Я повернулась к нему и впервые позволила себе холодную улыбку: