Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 13.

Утром я проснулась раньше, чем рассвело. Не от тревоги даже — от привычки, что времени мало. В комнате было холодно, и я накинула на плечи шаль, прежде чем подойти к столу.

Портрет стоял у окна, прислонённый к книге, чтобы не покоробило бумагу. Краска подсохла, но не до конца: темпера любит время, особенно если слой плотный. Я осторожно наклонила лист, посмотрела на него под разным углом. Свет в глазах держался. Линия носа не поплыла. Кожа не стала грязной — это было самое опасное при бедной палитре.

Я взяла тонкую кисть и добавила пару почти незаметных штрихов: чуть теплее на скуле, чуть холоднее под нижней губой, едва‑едва подчеркнула складку на рукаве. И остановилась. Есть момент, когда лучше уйти, чем улучшать до смерти.

Потом я сделала второй лист — быстрый эскиз, более свободный, почти набросок: мальчик с лошадкой, чуть повернув голову. Этот лист я решила показать первым — он должен был убедить леди Ровенхарт, что я вижу ребёнка, а не герб.

Собираясь, я поймала себя на том, что руки дрожат. Не сильно, но достаточно, чтобы разозлиться.

— Спокойно, Кэролайн, — сказала я вслух. — Это не суд. Это работа.

Я завернула оба листа в плотную бумагу, перевязала лентой и спрятала в жёсткую папку — в этом мире её заменяла тонкая деревянная дощечка, которую я купила вместе с бумагой. Потом оделась строго, но без лишней показной бедности: мне нужно было выглядеть человеком, который имеет право стоять у ворот богатого дома.

Перед выходом я всё же заехала в пансион — не потому что было время, а потому что иначе я бы не выдержала. Там, среди девочек и запаха кухни, я чувствовала себя менее одинокой.

В столовой как раз заканчивали завтрак. Хельда увидела меня и тут же нахмурилась:

— Вы опять не ели?

— Ела, — соврала я автоматически.

Она молча поставила передо мной кружку тёплого настоя и кусок хлеба с маслом. Масло — настоящая роскошь, и я поняла, что это не просто забота: это её способ удержать меня на ногах.

— Два укуса, — сказала она. — И можете бежать спасать мир.

Девочки делали вид, что не слушают, но я видела, как у Марты дрогнули губы — она почти улыбнулась.

— Я сегодня по делу, — сказала я, проглотив хлеб. — Если всё получится, у нас появятся деньги. И, возможно, новые возможности.

— По какому делу? — тихо спросила Элин.

Я на секунду замялась. Не хотелось давать надежду заранее. Но врать тоже не хотелось.

— Я попробую взять заказ на портрет, — сказала я. — У богатой семьи.

В комнате стало тише, чем обычно. Девочки переглянулись так, будто я сказала, что собираюсь разговаривать с королём.

— Они… заплатят? — шёпотом спросила маленькая Лора.

— Если я сделаю хорошо — заплатят, — ответила я.

Сесиль подняла глаза и сказала неожиданно прямо:

— А если не заплатят?

Я посмотрела на неё и ответила честно:

— Тогда я найду другого заказчика.

И, кажется, именно эта фраза их успокоила. Не всё будет хорошо, а я не остановлюсь.

Я ушла, чувствуя на спине их взгляды — теперь в них было не только ожидание, но и странная гордость, как будто они на секунду причастились к чему-то большему, чем их узкая спальня и холодные коридоры.

Дом Ровенхартов стоял ближе к центру, в квартале, где улицы были шире, а мостовая чище. Ворота — кованые, тяжёлые. Охрана посмотрела на меня подозрительно, пока я не назвала имя леди Аделаиды и не сказала: по делу портрета.

Меня провели не в парадный зал, а в небольшую приёмную. Там пахло воском и дорогими духами. На стенах висели картины — и я сразу отметила: всё то же. Богатая рамка, бедная живопись. Лица были гладкими, как маски. Глаза — пустыми.

Леди Аделаида появилась через несколько минут. Она была в другом платье, ещё более строгом, и выглядела так, будто её день расписан по минутам.

— Покажите, — сказала она без предисловий.

Я развернула сначала эскиз. Положила на стол, отступила на шаг и молча ждала.

Она смотрела долго. Слишком долго для человека, который привык принимать решения быстро. Потом позвала:

— Киллиан.

Мальчик вошёл почти бегом, но остановился у порога, увидев меня, и улыбнулся — коротко, по‑детски.

— Иди сюда, — сказала мать.

Он подошёл, посмотрел на рисунок — и замер. Потом поднял глаза на меня.

— Это я, — сказал он не вопросом, а утверждением. — А лошадка… такая же.

Леди Аделаида не улыбнулась, но я увидела, как у неё чуть смягчились губы — едва заметно.

— Второй, — сказала она.

Я развернула основной портрет. Бумага чуть шуршала, и от этого звука у меня внутри всё сжалось: будто я раскрываю не рисунок, а свою последнюю надежду.

Леди наклонилась ближе. Её взгляд стал острым, почти профессиональным — так смотрят люди, которые умеют оценивать вещи, даже если не умеют их делать.

Художник, тот самый, тоже был здесь — я заметила его в углу. Он пришёл уверенный, с папкой под мышкой, и явно ждал момента, чтобы торжествовать.

— Хм, — произнёс он, заглядывая через плечо леди, и хотел было усмехнуться, но осёкся. Его лицо на секунду стало растерянным.

Леди молчала. Потом выпрямилась.

— Это… лучше, чем я ожидала, — сказала она наконец. И это было почти признанием.

— Миледи, — художник поспешил вмешаться, — я тоже принёс…

— Я посмотрю, — отрезала она.

Он развернул свой портрет. Там был мальчик — гладкий, как фарфоровая кукла, с глазами без света. Красиво оформлено, дорого, но мёртво.

Киллиан посмотрел на него и нахмурился.

— Я там… странный, — сказал он тихо.

Художник покраснел.

Леди Аделаида сравнила оба листа. И сказала спокойно:

— Плачу госпоже Вейланд. А вам, мастер, — она повернулась к мужчине, — я заплачу половину за потраченное время. И больше не обращусь.

Это было унизительно для него, и он не выдержал:

— Миледи, вы предпочли… женщину! Это несерьёзно!

— Я предпочла результат, — сказала она холодно. — И если вы считаете это несерьёзным, то вы несерьёзный мастер.