Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 16.

Марта.

Я думала, что переезд — это когда тебя снова куда-то отдают. Как вещь, как коробку, как узелок, который можно перенести с места на место, не спрашивая, больно ли ему.

Когда госпожа Вейланд сказала за обедом: Мы переезжаем, у меня внутри всё похолодело. Я не поверила. Я решила, что это слова, чтобы мы не плакали, пока нас будут устраивать. Так говорили взрослые раньше: всё будет хорошо, — а потом становилось хуже.

Но утром приехали повозки.

Сначала я подумала, что это не за нами. Что это, может, для кого-то другого. Повозки были настоящие, большие, и лошади были такие, каких я обычно видела только у богатых. А потом Бринн сказала: По двое. Берём постель. И стало ясно: это действительно происходит.

Мы тащили простыни, одеяла, подушки. Всё старое, всё пахнет пансионатом, дымом и сыростью. Но я всё равно радовалась, будто это не старьё, а сокровища. Потому что это означало: мы не остаёмся там.

Когда мы приехали к новому дому, я увидела лес. Он стоял рядом, тёмный, как будто смотрел. Мне стало страшно: лес — это неизвестность. Но потом мы вошли внутрь, и я сразу почувствовала другое: здесь воздух сухой. Не тяжёлый, не мокрый. И от этого стало легче дышать, будто кто-то снял с груди ремень.

Я побежала вместе с другими девочками по коридору и вдруг поймала себя на том, что бегу. Просто бегу. Не потому что нужно, а потому что можно. В старом пансионате бегать было нельзя. Там за это ругали. Там вообще за всё ругали.

А тут… тут у нас было место.

Я увидела комнату с большим окном, и свет там был такой, что я замерла. Свет не серый, не тусклый, а настоящий. Я сразу подумала: здесь можно рисовать. И я спросила госпожу Вейланд — почти не дыша. Она сказала: Да.

И у меня внутри что-то щёлкнуло. Как будто я впервые услышала слово да не как милость, а как обещание.

Вечером, когда мы ели суп и пили компот, я смотрела на нашу новую комнату и думала: а вдруг мы теперь… люди? Не бедные девочки, не обуза, а просто люди.

Мне было стыдно думать так громко, поэтому я думала тихо.

Элин.

Я не умею радоваться сразу. Я сначала жду, когда отнимут.

Когда мы вошли в особняк, девочки начали пищать. Я тоже хотела, но не смогла. Я смотрела на стены, на лестницу, на окна и думала: Слишком хорошо. Значит, будет цена. Всегда есть цена.

Но потом я увидела, как госпожа Вейланд взялась за работу. Не просто стояла и говорила, а сама таскала коробки, сама проверяла печь, сама ходила по комнатам и спрашивала, где поставить кровати. И я поняла: она не играет. Она действительно сделала это.

Я помогала раскладывать постель. Постель была старая, но чистая, и мы сами её кипятили. Я помню, как в старом пансионате бельё иногда пахло сыростью даже после стирки — потому что сушить было негде. Здесь мы развесили простыни у окна, и они пахли ветром. Это странно — радоваться запаху ветра. Но я радовалась.

Я заметила, что у нас теперь комнаты не на всех сразу, а маленькими группами. Это было… непривычно. В общей спальне ты всё время слышишь чужое дыхание, чужие всхлипы, чужие кошмары. Здесь тише. И от этой тишины сначала страшно, а потом спокойно.

Когда Лора обняла госпожу Вейланд, я подумала: Вот сейчас будет плохо. Потому что в моём мире взрослые не любят, когда их трогают. В моём мире за это отталкивают или наказывают.

Но госпожа Вейланд обняла её в ответ.

Я не знаю, почему, но от этого у меня защипало глаза так, что я отвернулась. Я сделала вид, что поправляю скатерть. И всё равно слёзы потекли.

Я плакала тихо. Не потому что мне было жалко себя. А потому что я вдруг поняла: нас не отдали. Нас забрали.

Это разные вещи.

Сесиль.

Я не люблю сюрпризы. Сюрпризы — это когда у тебя отнимают контроль.

Переезд — худший сюрприз. Потому что ты не знаешь, что будет дальше. А я всегда должна знать. Иначе я начинаю бояться.

Когда госпожа Вейланд сказала, что мы переезжаем, я сразу начала думать о вещах: сколько кроватей, сколько одеял, сколько сундуков, сколько повозок. Я не думала о радости. Радость — это для тех, кого не бьют реальностью.

Но в день переезда мне пришлось признать: она всё просчитала. Были повозки. Были списки. Была Бринн с ключами. Был порядок.

И это было… странно приятно. Потому что порядок — это безопасность. Если взрослый умеет организовать переезд, значит, он умеет организовать и жизнь.

В новом доме я первым делом проверила окна: закрываются ли, не тянет ли. Потом посмотрела на лестницу: где опасные ступени. Потом нашла кухню: где вода, где печь. Я делала это не потому, что мне нравится командовать. А потому, что если я не сделаю, никто не сделает, и тогда будет хаос.

Но хаоса не было.

Девочки бегали, да. Пищали, смеялись. Я пыталась их одёрнуть, но потом поймала себя на мысли: а зачем? Пусть бегают, пусть смеются. Если дом крепкий, он выдержит их смех.

Я увидела, как Марта смотрит на свет в большой комнате, и поняла, что она уже мечтает. Мечтать опасно. Но, может быть, теперь можно чуть-чуть.

Когда все начали обнимать госпожу Вейланд, я не подошла. Я стояла чуть в стороне. Мне было неловко. Я не умею так. Я не знаю, куда девать руки, если нужно обнимать. Но потом госпожа Вейланд сама подошла и коснулась меня — ладонью по голове, как маленькую. И сказала тихо:

— Ты молодец. Теперь все будет хорошо.

И у меня внутри что-то провалилось. Не больно. Просто… как будто я перестала держать камень в груди.

Я не заплакала. Я не умею плакать при людях. Но вечером, когда все уснули, я лежала в новой комнате и смотрела в потолок. И думала: «Если она сможет удержать это… возможно, я тоже смогу перестать быть настороженной всё время».

Я не уверена. Но я впервые допускаю мысль.

Лора.

Я обняла госпожу Вейланд и сразу испугалась. Я не знаю, зачем я это сделала. Просто… она такая. Она как будто тёплая, даже когда строгая. И когда она сказала наш дом, у меня внутри стало так, будто я снова маленькая и меня кто-то держит за руку.