Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 17.

Утро в новом доме началось не с пения птиц и не с красивой тишины, как бывает в книгах. Оно началось с грохота ведра, с хлопка двери и с голоса Хельды, который разнёсся по коридору так, будто она собиралась разбудить не двадцать девочек, а целый полк.

— Подъём! Вода сама себя не натаскает! И печь сама себя не растопит!

Я открыла глаза и на секунду не поняла, где я. Потом вспомнила — и вместо привычного холодного провала внутри пришло другое чувство: тяжёлое, но правильное. Мы здесь. Мы действительно здесь.

Я быстро оделась и вышла в коридор. Дом ещё пах пустотой — старым деревом, пылью, камнем. Но поверх этого уже начинали ложиться новые запахи: дым от печи, хлеб, мыло, мокрая ткань. Запах жизни.

Девочки высыпали из комнат сонные, растрёпанные, но… не затравленные. Они шли по коридору не вдоль стен, как раньше, а прямо. Кто-то даже зевал открыто, не пряча рот ладонью — мелочь, но для меня это было знаком: они начали чувствовать себя в безопасности.

Бринн уже стояла внизу с листом бумаги и карандашом, как будто родилась с этим листом в руках.

— Госпожа, — сказала она, не тратя времени на приветствия. — Нужно распределить обязанности. Иначе они превратят дом в балаган.

— Превратят, — согласилась я. — Давайте.

Мы составили расписание прямо на кухонном столе, пока Хельда ворчала и мешала кашу. В новом доме было больше пространства, но и работы было больше: полы, окна, вода, дрова, стирка, уборка, кухня, классы.

Я разделила девочек на группы и назначила старших ответственными не за наказания, а за порядок. Это было важно: не «надзиратель», а «помощник».Сесиль получила свою задачу сразу — я видела, как ей нужен контроль, чтобы не расползтись страхом.

— Ты следишь за чистотой в коридорах второго этажа, — сказала я. — И за тем, чтобы младшие не таскали воду в одиночку.

Она кивнула, уже мысленно составляя план.

— Но, — добавила я, — если кто-то устал или заболел — ты приходишь ко мне, а не устраиваешь разборки сама.

Сесиль моргнула.

— Поняла.

Элин я попросила помогать Розалин: швейная комната должна была продолжать работать, потому что даже после переезда одежды всё равно не хватало. Марта — конечно — тянулась к комнате с большим окном, и я решила: пусть будет там, но не как мечтательница, а как помощница.

— Марта, — сказала я, — ты с утра помогаешь мыть окна в той комнате. Потом — час письма. Потом — час шитья. А вечером… если останется время, я покажу тебе основы рисунка.

Она застыла, будто не поверила.

— Правда?

— Правда, — ответила я. — Но сначала окна.

Она улыбнулась так, что у меня внутри снова кольнуло: у взрослых редко бывает возможность дарить радость без условий. А здесь радость была условием выживания.

К завтраку мы ели то, что можно было сделать быстро: кашу, хлеб, яблочный компот, который Хельда умудрилась сварить ещё вчера. Девочки ели уже иначе — не торопясь до судорог, но всё ещё внимательно следя, чтобы никому не досталось меньше. Привычка делить бедность поровну.

Я сидела с ними, потому что знала: если я исчезну в делах, они снова начнут думать, что всё временно.

— Сегодня продолжаем уборку, — сказала я. — И начинаем обустраивать спальни. Нам нужно, чтобы к вечеру в каждой комнате были кровати, постель и хотя бы один сундук для вещей.

— А шкафы? — спросила Лора, и в голосе у неё прозвучала та самая новая смелость.

Я почти улыбнулась.

— Шкафы будут позже, — ответила я. — Сначала — самое необходимое.

После завтрака началась настоящая суета. Подъехали ещё две повозки со старого пансионата. Мужики-возчики ругались, таская тяжёлые кровати, а девочки носились вокруг, как воробьи, пытаясь помочь и мешая одновременно.

— Не под ноги! — рявкнула Бринн так, что даже возчики замолчали.

Я ходила по дому, отмечая, что нужно сделать первым. В одной комнате на втором этаже чуть тянуло от окна — придётся подклеить раму. В коридоре скрипела ступенька — надо прибить. В кухне не хватало крючьев для посуды — это мелочь, но из мелочей складывается порядок.

И во всём этом я ловила себя на мысли: я почти не ем. Я пью чай, хватаю кусок хлеба, но забываю по-настоящему поесть. Тело молодое, оно пока терпит. Но лицо в зеркале стало острее, ключицы заметнее. Я похудела. И это было не красиво худею, а сгораю.

Хельда заметила это снова. Она поймала меня на лестнице, сунула в руку кусок пирога и сказала:

— Вот. И не спорьте.

Я хотела сказать спасибо, но горло вдруг сжалось. Я просто кивнула и съела пирог на ходу, как школьница.

Самым ярким в эти дни были девочки.

Они бегали по особняку в новых платьях так, будто сами не верили, что ткань может быть их. Накидки с капюшонами делали их похожими на маленьких героинь из сказок — только сказка была настоящей, с ведрами, мылом и грязными тряпками.

Лора с Норой устроили соревнование, кто быстрее вымоет подоконники. Марта, отмывая окно в будущей мастерской, вдруг вскрикнула:

— Смотрите! — и показала всем, как в стекле отражается лес и небо.

Они столпились у окна, прижимая носы к стеклу, и я услышала тихий восторг:— Как будто картина…

И у меня внутри снова щёлкнуло: да. Картина. Они уже начинают видеть.

Элин, обычно строгая и тихая, однажды рассмеялась — коротко, неожиданно — когда одна из младших, пытаясь нести подушку, утонула в ней и стала похожа на ходящее облако.

Сесиль делала вид, что раздражена, но я видела: ей тоже легче. Она больше не держалась так, будто готова к удару. Иногда её взгляд становился просто… обычным.

Постельное бельё мы перевозили партиями. Сначала — самое чистое, потом — остальное. Девочки помогали стелить кровати, расправляя простыни с таким вниманием, будто это парадная церемония.

— Это моя кровать? — спросила однажды Нора, глядя на узкую кровать у окна.

Я кивнула.

Она осторожно провела рукой по матрасу, потом по подушке.

— Она не скрипит, — сказала она почти шёпотом, будто боялась спугнуть.