Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 18.

Мы прожили в новом доме всего несколько дней, а мне уже казалось, что прошло полгода. Переезд выжал из всех последние силы, но вместе с усталостью пришло странное оживление: девочки стали смеяться чаще, персонал — спорить не шёпотом, а голосом, в доме появилось то, что раньше было роскошью, — ощущение будущего.

И именно поэтому мысль о благотворительном празднике пришла мне в голову внезапно и сразу показалась правильной.

Мы сидели вечером в столовой: Бринн с карандашом и привычным списком, Хельда у печи, Розалин штопала что-то на коленях, учительницы перебирали тетради. Девочки уже разошлись по комнатам, но несколько старших задержались — будто не хотели уходить от тепла общего разговора.

Я смотрела на огонь и думала: деньги уходят быстрее, чем я успеваю их зарабатывать. Переезд съел почти всё. Впереди — выплаты банку, остаток Мальвену, постоянные расходы. Один портрет — это хорошо, два — лучше, но мне нужен поток, мне нужен круг людей, которые будут знать о нас и о том, что мы делаем. Мне нужна репутация, не жалкая и не просительная, а сильная.

И тогда я сказала:

— Нам нужен праздник.

Бринн подняла голову.

— Праздник? — переспросила она так, будто я предложила устроить фейерверк из золота.

— Благотворительный, — уточнила я. — Представлени, песни,танцы, чтение стихов. Может быть, выставка работ. Мы пригласим людей из города. Тех, кто может пожертвовать: ткань, книги, деньги, продукты. И тех, кто просто любит развлечения, но готов заплатить за вход.

Хельда фыркнула.

— Они к нам поедут? На край города? Да ещё к лесу?— Поедут, если им будет интересно, — ответила я. — И если их пригласит кто-то, кому они доверяют.

Розалин подняла взгляд от шитья.

— А девочки смогут? — спросила она. — Они… не привыкли выступать.

Я посмотрела на старших, которые сидели у стены. Марта слушала, затаив дыхание. Элин насторожилась. Сесиль сразу напряглась, будто готовилась возражать.

— Мы не будем выставлять их на посмешище, — сказала я спокойно. — Мы сделаем так, чтобы они показали то, что умеют. Пение — у многих есть слух. Танцы — можно простые. А ещё… мы можем сделать маленькую ярмарку: вышитые салфетки, простые рисунки, открытки. То, что девочки сделают сами.

Сесиль наконец заговорила:

— А если придут люди, которые… — она не договорила, но я поняла: те, кто смотрит на бедных девочек как на добычу.

— Тогда будет порядок, — ответила я. — Будет охрана. Будут правила. И я буду рядом.

Бринн медленно положила карандаш.

— Это… риск, — сказала она.

— Всё, что мы делаем, риск, — ответила я. — Но сидеть и ждать, пока деньги кончатся, — риск ещё больше.

Наступила пауза. Я видела, как они переваривают мысль. Персонал привык выживать, а не планировать. Девочки привыкли прятаться, а не показывать себя.

И всё же я увидела, как Марта тихо, почти незаметно, кивнула. Потом Элин. Потом одна из учительниц сказала:

— Можно подготовить хоровое пение. У нас есть несколько старых песен… приличных.

— И танцы, — добавила другая. — Не бальные, конечно, но народные — они простые и красивые.

Хельда вздохнула так, будто сдавалась.

— Ладно. Если уж делать, то делать нормально. Я могу приготовить что-то для гостей. Пироги. Если будет мука.

— Будет, — сказала я.

Розалин прищурилась:

— А я сделаю девочкам одинаковые ленты. Хоть маленький знак, что они — труппа, а не сироты в ряд.

Бринн снова взяла карандаш.

— Тогда нужно: дата, список гостей, приглашения, расчёт расходов, сбор пожертвований…

Я почувствовала, как внутри у меня расправляется что-то упрямое и живое.

— Да, — сказала я. — Начинаем.

Но прежде мне нужно было закончить заказ леди Ровенхарт.

Я обещала ей законченный портрет — более парадный, на хорошей основе, с рамой. Холста у меня не было, да и в этом мире он стоил как половина месячного бюджета кухни. Поэтому я выбрала лучшую плотную бумагу, натянула её на тонкую деревянную основу (Эдмунд помог найти мастера, который сделал мне подрамник за разумную цену), прогрунтовала поверхность тем, что смогла достать: тонкий слой мела с клеем. Это было не идеально, но давало краске держаться лучше.

Я работала ночами. Днём — пансионат, организация, уроки, уборка, швейная. Ночью — портрет.

На этот раз я решила сделать фон спокойным, но достойным: не пустая серость, а мягкая, тёплая глубина, чтобы лицо мальчика выступало вперёд. Одежду я прописала аккуратнее — не ради богатства, а ради завершённости. Добавила чуть больше света на волосы, чуть больше воздуха вокруг фигуры. И главное — сохранила то, что увидела в нём тогда, на рынке: живое любопытство, которое ещё не задавили воспитанием. Я поймала себя на том, что рисую не только мальчика. Я рисую надежду матери, которая боится потерять сына в будущем. Леди Аделаида, как бы ни держала лицо, была женщиной, которая слишком хорошо знает цену статусу. И слишком хорошо знает, что статус не защищает от боли.

Когда портрет был готов, я долго сидела перед ним и смотрела. Потом убрала кисти, вымыла руки и наконец позволила себе выдохнуть.

На следующее утро я отвезла работу в дом Ровенхартов.

Меня провели в ту же приёмную. Леди Аделаида встретила меня без лишних слов, но я заметила: она ждала.

— Принесли? — спросила она.

— Да, миледи.

Я поставила портрет на мольберт, который мне дали, и отступила.

Леди подошла ближе. Смотрела долго. Очень долго. Её лицо оставалось спокойным — почти холодным. Но я уже знала, как читать её: по тому, как она задерживает взгляд на глазах, по тому, как пальцы чуть крепче сжимаются на перчатке, по тому, как она на секунду забывает о своей правильной осанке.

Киллиан прибежал почти сразу — как будто ему сказали заранее.Он увидел портрет и замер.

— Мама… это я, — сказал он тихо, и в голосе было не удивление, а признание.

Леди Аделаида не улыбнулась. Но она положила ладонь на плечо сына — жест короткий, сдержанный, но очень человеческий.