Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 19.

Проблемы пришли, как всегда, не тогда, когда я была к ним готова, а когда я впервые за долгое время позволила себе подумать: мы выкарабкались.

К благотворительному празднику оставалось меньше двух недель. Девочки репетировали песню в большом зале, Розалин дошивала ленты и приводила в порядок накидки, Хельда тренировалась печь пироги так, чтобы они не разваливались при нарезке, Бринн составляла списки гостей и расходов. Я заканчивала второй маленький портрет для мужа леди Ровенхарт и параллельно закрывала последние долги.

Долги… наконец-то это слово перестало звучать как приговор.

Я выплатила почти всё: поставщикам, учителям, за дрова, за муку, за перевозки, за ремонт печей. Остались только две вещи, которые ещё висели на мне тяжёлым камнем: выплаты за особняк по рассрочке и мелкие текущие долги — те, что появляются каждый день, как пыль: лампы, мыло, мел, нитки, оплата прислуги.

Это было терпимо. Это было управляемо.

И именно в этот момент тот художник решил напомнить о себе.

Я узнала о ней не сразу. Сначала Бринн принесла мне письмо — без подписи, на дешёвой бумаге, с кривым почерком.

Госпожа директор, берегите своих девочек. Говорят, вы собираете у себя богатых. Не всем нравится, что вы распускаете сирот по дому и зовёте приличных людей в это место.

Слова были липкие, как грязь. В них не было прямой угрозы, но было то, что хуже: намёк на слухи.

На следующий день слухи стали плотнее.К лавке у площади, где я иногда оставляла записки, подошла женщина и сказала мальчишке-гонцу: Передай госпоже Вейланд, что приличные люди к ней не поедут. Там, говорят, не пансионат, а… — и дальше она замолчала, но мальчишка всё понял и покраснел.

Я поехала в город сама — проверить, что говорят. И услышала.

Художник, которого леди Ровенхарт выгнала из дома, начал мстить самым грязным способом: не мне напрямую, а через репутацию пансионата.

Он распускал слухи, что новый дом у леса — прикрытие, что я собираю девочек для богатых гостей, что благотворительный праздник — ярмарка не песен, а тел. Он говорил это в мастерских, в лавках, в трактире, где собирались люди, любящие сплетни. А чтобы слухи выглядели правдой, он сделал ещё одну вещь.

Он нарисовал карикатуру.

На дешёвом листе, грубо, но узнаваемо: дом у леса, у ворот — экипажи, а в окнах — силуэты девочек. Подпись была мерзкая и двусмысленная. Листки он не продавал — он раздавал. Бесплатно. Потому что бесплатная грязь распространяется быстрее всего.

Когда я увидела один из этих листков у мальчишки на рынке, у меня потемнело в глазах. Не от обиды. От ярости.

Проблемы начались сразу: Часть людей отказалась ехать на праздник. Те, кто и так сомневался, получили «повод» не связываться. Служанки и наёмные работницы начали бояться.Мира, наша новая помощница, пришла утром бледная: Госпожа, мне сказали, что у вас… нехорошее место. Девочки услышали. Конечно услышали. Они всегда слышат то, что взрослые думают скрыть. И страх, который мы так тяжело вытаскивали из них, начал возвращаться.

Самое страшное было видеть, как это действует на них.

Марта перестала смеяться. Элин снова начала ходить вдоль стен. Лора ночью проснулась с плачем. Сесиль стала резкой — это был её способ защищаться: если ты нападаешь первым, тебя не ранят.

Я собрала девочек в зале и сказала прямо:

— В городе распускают ложь. Грязную ложь. Это делают те, кто злится на меня. Не на вас. На меня.

Они молчали.

— Я не позволю никому тронуть вас, — продолжила я. — И праздник состоится. И на нём будет порядок. И охрана. И правила.

Сесиль подняла руку.

— А если… — она сглотнула. — А если кто-то поверит?

Я посмотрела на неё.

— Кто-то поверит, — сказала я честно. — Но мы будем делать своё. И со временем правда станет громче.

Это была не утешительная речь. Это было обещание работы.

Первым делом я пошла к Эдмунду Рейлу.

Он выслушал, посмотрел карикатуру, и его лицо стало очень спокойным — таким спокойствием, которое бывает у людей, когда они видят чёткую юридическую цель.

— Это клевета, — сказал он. — И порча репутации учреждения. Мы можем подать жалобу в магистрат. Но нужно доказательство, что это он распространяет.

— Его видели, — сказала я.

— Видели — не значит доказали, — ответил Эдмунд. — Но мы можем устроить так, чтобы его поймали с листками. Или чтобы кто-то из свидетелей дал письменное показание.

Я кивнула.

— Делайте.

Вторым делом я усилила охрану для праздника. Сторож Грегор привёл двух знакомых — крепких мужчин, которым я заплатила за дежурство в день мероприятия и за несколько ночей до него. Не потому что я ожидала нападения — потому что страх должен быть закрыт фактом: нас охраняют.

Но оставалась ещё одна слабая точка.

Я вспомнила то, что старая Кэролайн прятала глубоко: здесь есть магия.

Не сказочная, не блестящая, а настоящая — бытовая, ремесленная. И к магам здесь относились странно: их боялись, ими пользовались, но не уважали. Магистр — слово звучало почти как шарлатан для приличных людей, если он не служит при богатом доме тайно.

А я подумала: мне плевать на их предрассудки.

Если я могу поставить защиту на дом, чтобы никто не пробрался ночью, если я могу сделать праздник красивее и безопаснее — я это сделаю.

Я начала с маленькой церкви — там знали тех, кто живёт на краю общества. Священник выслушал и не стал делать вид, что удивлён.

— Маги… — сказал он осторожно. — Есть один. Он не пьёт, не играет, не путается в дурных делах. Живёт скромно. Работает защитными контурами для домов и лавок. Его зовут Арден Келм.

— Он согласится? — спросила я.

— Если вы заплатите честно — да, — ответил священник. — Но предупреждаю: многие будут коситься.

— Пусть косится, — сказала я.

Адрес мне дали, и на следующий день я поехала.

Дом мага был маленький, на тихой улице. Дверь открыл мужчина лет тридцати пяти. Высокий, худощавый, с руками, на которых видны следы работы — не книжной, а практической. Взгляд спокойный, без подобострастия и без наглости.