Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 24.

Утро было обычным — настолько обычным, насколько вообще может быть обычным утро в доме, где живут двадцать девочек, ювелир с молотком, маг с защитными контурами и я со своими вечными списками.

Хельда уже гремела на кухне, запах каши полз по коридору. В учебной комнате учитель письма расставлял тетради. Нора, ещё сонная, но упрямая, шмыгнула к мастерской Йонаса — только на минутку посмотреть, как она всегда говорила. Девочки шептались о новых лентах, о том, что вчера приезжала та самая купчиха”за портретом, и о том, что Арден обещал к вечеру показать им маленькие огоньки в банке если они закончат уборку.

И вдруг — звук колёс. Не один экипаж. Два.

Я подошла к окну и увидела: у ворот остановились сразу две повозки — простые, не парадные. Одна — с потёртым бортом, вторая — почти без краски, будто её давно не мыли. Лошади стояли усталые, кучера не слезали сразу, словно хотели сделать дело и исчезнуть.

Меня кольнуло неприятное чувство. Так приезжают не за портретом. Так привозят то, от чего хотят избавиться.

Я спустилась вниз, и Бринн уже была у двери — как всегда, быстрее меня, будто по звуку колёс угадывала беду.

— Госпожа, — сказала она тихо, — это не гости.

— Вижу, — ответила я и вышла во двор.

У забора, чуть в стороне от ворот, стояли дети. Пятеро.

Их буквально выставили: один кучер подтолкнул девочку вперёд, другой быстро сунул в её руки узелок, что-то коротко сказал — и оба экипажа уже разворачивались, будто боялись, что их остановят.

— Эй! — крикнула я, но колёса только ускорили стук по дороге.

Они даже не обернулись.

Пятеро детей остались у нашего забора, в утреннем холоде, прижимая к себе узелки и оглядываясь так, будто сейчас их ударят за то, что они здесь стоят.

Я подошла ближе медленно, чтобы не испугать.

Первой была девочка лет двенадцати — худенькая, с тёмными волосами, заплетёнными кое-как. Платье на ней было слишком короткое, рукава — узкие, как будто она выросла из него год назад. На коленях — пятна грязи, на локтях — заплаты. Она держала узелок так крепко, что пальцы побелели. Глаза — огромные, тёмные, с застывшим страхом.

Рядом с ней — девочка помладше, лет десяти. Бледная, с потрескавшимися губами. На шее у неё висела тонкая нитка с деревянным крестиком — не украшение, а будто последняя защита. Она всё время оглядывалась на дорогу, как будто надеялась, что экипаж вернётся.

Третья девочка была совсем маленькая — лет шесть, может семь. Она не плакала, но её нижняя губа дрожала, и она пряталась за старшую, цепляясь за её юбку. На ногах — ботинки не по размеру, с перевязанными шнурками, чтобы не слетали.

А потом я увидела двух мальчиков.

Сначала я подумала, что это девочки в коротких стрижках — настолько они были худые и одинаково испуганные. Но один поднял голову, и я увидела: мальчишеские черты, упрямый подбородок, грязный нос, синяк под глазом.

Оба были примерно лет семи. Один — светловолосый, с торчащими вихрами, в слишком большой куртке, которая болталась на плечах. Другой — темноволосый, в рубашке, застёгнутой криво, и в штанах, которые держались на верёвке вместо ремня. Они стояли чуть впереди девочек, как маленькие щиты, хотя сами дрожали от холода.

И всё равно пытались выглядеть смелыми.

— Как вас зовут? — спросила я мягко.

Старшая девочка молчала. Потом всё же выдавила:

— Рина… госпожа.

— А остальные?

Она сглотнула.

— Это Лисса… — кивок на бледную.

— Это Мэй… — кивок на маленькую.

— А это… — она замялась и посмотрела на мальчиков, будто боялась, что за них её будут ругать.

Светловолосый мальчик резко сказал:

— Я Том. А он — Иво.

Голос у него был тонкий, но он старался говорить грубо, по-взрослому.

— Кто вас привёз? — спросила я.

Рина опустила глаза.

— Тётка… — прошептала она. — Сказала, что… что вы берёте сирот.

Лисса добавила почти неслышно:

— Соседка привезла нас… у неё… у неё своих трое… Она сказала, что иначе нас заберут… куда хуже.

Куда хуже я поняла без уточнений. В этом мире хуже для детей обычно означает одно: улица, рабский труд, дома, куда девочек берут не ради воспитания.

Я оглянулась на Бринн. Она стояла за моей спиной, и лицо у неё было каменное.

— Госпожа, — сказала она тихо, — это подкидыши. Так делают, когда хотят избавиться, но боятся греха.

Я кивнула.

Пятеро детей стояли и ждали приговора. Они не просили. Они просто ждали, потому что привыкли: взрослые решают, а детям остаётся только терпеть.

Я вдохнула и сказала:

— Вы замёрзли. Пойдёмте в дом.

Рина подняла глаза резко, будто не поверила.

— Правда?..

— Правда, — ответила я. — Сначала — тепло и еда. Потом разберёмся.

И вот тут случилось то, чего я не ожидала: Том — тот, что светловолосый — не поверил даже тогда. Он сжал кулаки и сказал:

— А потом вы нас выгоните.

Это было сказано не как обвинение, а как факт. Как то, что он уже видел.

Я присела так, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Послушай меня, Том, — сказала я. — Если я говорю в дом, значит, в дом. Я не выгоняю детей на улицу. Никогда.

Он смотрел на меня, не моргая. Потом быстро отвернулся, будто ему стыдно за то, что он почти поверил.

Мы вошли в дом.

Внутри сразу стало шумно. Девочки, которые заметили экипажи, уже столпились в коридоре. Они увидели пятерых новеньких — и замерли.

Сначала было молчание. Такое, какое бывает, когда в привычный мир входит чужая беда. Потом кто-то прошептал:

— Они… совсем маленькие…

Лора подбежала первой — она всегда была самой смелой в доброте. Подошла к Мэй и тихо сказала:

— Ты хочешь кашу? У нас сегодня с яблоками.

Мэй не ответила, только сильнее вцепилась в юбку Рины.

Элин подошла к Рине и протянула руку:

— Давай узелок. Тяжёлый?

Рина вздрогнула, будто её сейчас отнимут, но потом осторожно отдала. Элин взяла узелок так бережно, как будто это было что-то ценное, и сказала: