Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 25.

Рина.

Я думала, нас привезли сюда, чтобы оставить и забыть. Как мешок. Как старую тряпку, которая мешает в доме.

Тётка сказала: Там берут сирот. Там богатые ездят. Там тебя накормят. Она говорила быстро, не глядя мне в лицо, будто боялась, что я увижу, что ей стыдно. А потом добавила: Ты старшая. Смотри за ними. Мне своих кормить нечем. И всё. Это было как приговор: раз ты старшая, значит, тебе нельзя плакать.

В экипаже было холодно. Мэй уснула у меня на коленях и хрипло дышала. Лисса всё время шептала, что нас выгонят. Том сидел напротив и делал вид, что он взрослый. Иво молчал, но я видела: он держится за Тома так, будто если отпустит — исчезнет.

Когда нас высадили у забора, я поняла: нас не привезли, нас выбросили. Кучер даже не дождался, пока кто-то выйдет. Просто сунул узелок и уехал.

Я стояла и думала: сейчас выйдет хозяйка и скажет, что места нет. Или скажет, что мальчиков нельзя. Или скажет, что мы грязные. Я готовилась к этому. Я заранее решила, что если нас выгонят, я пойду обратно в город и буду просить работу. Хоть какую. Только бы Мэй не умерла от холода.

А потом вышла она — госпожа Вейланд.

Она не кричала. Не морщилась. Не смотрела так, будто мы виноваты. Она спросила наши имена. И сказала: Пойдёмте в дом.

И я не поверила. Я даже шаг сделать не могла, пока не услышала слова второй раз.

В доме было тепло. Настоящее тепло, не как в сарае, где чуть тлеет уголь. Пахло едой. И я впервые за долгое время почувствовала, что у меня кружится голова не от голода, а от того, что слишком много хорошего сразу.

Когда нас посадили за стол и дали кашу, я сначала не могла есть. Руки дрожали. Я всё ждала, что кто-то скажет: Хватит. Это не для вас. Но никто не сказал.

Девочки смотрели на нас — много девочек, все разные, но у всех одинаковые глаза: они знают беду. И от этого мне стало ещё страшнее. Потому что если они знают беду, значит, беда может вернуться.

Но одна девочка — Лора — подошла к Мэй и сказала: Хочешь кашу? У нас с яблоками. Так просто, как будто это нормально — предлагать еду.

Я тогда чуть не заплакала. Но я старшая. Мне нельзя.

Лисса.

Я не люблю тишину. В тишине слышно, как думаешь.

До этого дома мы жили у соседки. Сначала она нас взяла, когда мама умерла. Она говорила: Ну куда вас, как собак? А потом у неё родился ещё один ребёнок, и она стала злой. Она не била нас — нет, — но говорила так, что хотелось исчезнуть. Вы лишние. Вы едите. Вы занимаете. И я всё время ждала, что она скажет: Уходите.

Когда нас везли сюда, я думала, что это и есть уходите. Просто красиво: не на улицу, а в пансион. Слово красивое, а смысл тот же.

Я боялась больше всего, что нас разделят. Что девочек оставят, а мальчиков выгонят. Потому что мальчиков всегда выгоняют первыми. Они должны сами. Даже если им семь.

Когда в коридоре кто-то сказал: Это мальчики?, у меня внутри всё оборвалось. Я схватила Мэй за руку так сильно, что она пискнула. Том шагнул вперёд, как будто хотел ударить кого-то. А госпожа Вейланд сказала: Они останутся.

Я тогда не поверила. Я подумала: она говорит так, чтобы мы не закричали. А потом всё равно выгонит ночью.

Но ночью нас не выгнали.

Нас помыли. Нам дали чистую одежду. Не новую сразу, нет — сначала просто чистую, чтобы мы перестали пахнуть дорогой. И я стояла в ванной комнате (я никогда не видела такой комнаты, где вода и мыло не на праздник), и у меня тряслись колени, потому что я не знала, как себя вести, когда тебя моют не потому что ты “грязная”, а потому что ты человек.

А потом… потом нам дали одежду настоящую.

Розалин — швея — пришла, посмотрела на нас, как на ткань, которую надо правильно раскроить, и сказала: Мерки. Я думала, это будет унижение. Но она мерила быстро, деловито, без лишних слов. И всё время повторяла: Руки опусти. Не бойся. Дыши.

Через день мне дали платье. Тёплое. Не перешитое из чужого, а сшитое под меня. На воротнике была маленькая вставка из мягкой ткани, и я всё время трогала её пальцами, как будто проверяла, не исчезнет ли.

Я не знала, что можно иметь вещь, которая подходит тебе.

Мэй.

Я сначала думала, что это сон. Потому что в доме было много света. И пахло сладким. И люди говорили тихо.

Я боялась говорить. Если говоришь, взрослые могут разозлиться.

Когда мне дали кашу, я ела медленно. Я боялась, что она закончится, и я останусь с пустой миской. Но миска всё равно была тёплая. И никто не забрал её.

Потом меня повели мыться. Я не хотела. Я боялась воды, потому что у нас дома вода была холодная и мама всегда говорила: Быстрее, пока не простудилась. А тут вода была тёплая. И мыло пахло травой. И девочка Лора сказала: Смотри, пенка!

Я не знала, что пенка может быть радостью.

А потом мне дали накидку. Она была чуть велика, и капюшон падал на глаза, но она была тёплая. И я подумала: если на улице будет ветер, я не замёрзну.

Я ещё не верю до конца. Но когда я легла спать, одеяло было тяжёлое, и подушка мягкая. И я заснула быстро. Я давно так не засыпала.

Том.

Я не хотел сюда ехать. Я сказал: Мы сами справимся. Но Рина посмотрела на меня так, что я понял: она не верит.

Я должен был быть главным, потому что я мальчик. Так всегда говорят. Но я не знал, как быть главным, когда у тебя нет еды и ты маленький.

Когда нас привезли и оставили у забора, я решил: если выйдут и начнут кричать, я буду кричать в ответ. Я даже заранее придумал, что скажу. Что мы не просим, что мы просто… что мы не виноваты.

Но госпожа Вейланд не кричала. Это было хуже, потому что я не знал, как с этим быть.

Когда в доме девочки начали шептаться, и кто-то сказал“мальчики, я понял: сейчас нас выгонят. Я шагнул вперёд и сказал: Я Том.

Я сказал это так, будто имя — щит.

А она сказала: Они останутся.

Я не поверил. Я всё равно не поверил, даже когда ел кашу. Потому что взрослые умеют говорить. Они умеют говорить, а потом делать другое.