Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 26.

На следующий день после появления пятерых подкидышей дом проснулся другим. Не хуже — просто плотнее. Как будто к нашему и так непростому быту добавили ещё один слой ответственности, и этот слой сразу стал ощутимым в каждом шаге.

Я с утра обошла комнаты. Девочки, которых временно разместили у младших, почти не спали: Рина сидела на краю кровати и прислушивалась к каждому шороху, Лисса вздрагивала, если где-то хлопала дверь, Мэй пряталась под одеялом, будто боялась проснуться в другом месте. При этом они старались держаться тихо, не мешать, как люди, которые всю жизнь жили на чужой милости.

Но милость — не то, что я хотела им дать. Я хотела дать порядок.

Мы с Бринн и Розалин решили переселить девочек в отдельную комнату, чтобы у них было своё пространство и чтобы они не чувствовали себя прилипшим к чужим кроватям. В особняке ещё оставались комнаты, которые мы не использовали полностью: часть была под склад, часть — под мастерские, часть — просто не успели довести до ума.

Я выбрала комнату на втором этаже, ближе к лестнице, но в стороне от основной девичьей спальни, чтобы новенькие могли привыкнуть, не чувствуя, что на них постоянно смотрят. Комната была светлая, с двумя окнами, но в ней стояли старые сундуки и пахло пылью.

— Вы моете, — сказала я девочкам-старшим. — Мы ставим кровати. И сегодня же они переезжают.

Элин и Марта взялись за дело без лишних слов. Сесиль, конечно, пошла проверять, чтобы всё было правильно. Лора притащила тряпки и мыло, и через час комната уже пахла не кладовой, а чистотой.

Розалин принесла несколько комплектов белья и сказала Рине:

— Ты старшая. Значит, ты отвечаешь за порядок в комнате. Не за наказания, слышишь? За порядок.

Рина кивнула так серьёзно, будто ей дали должность в министерстве.

Мальчиков мы оставили в большой кладовой на другом крыле. Там было тихо, дверь закрывалась, и главное — они не чувствовали себя в девичьей стороне, где им было бы неловко и где девочки, даже самые добрые, всё равно смотрели бы на них как на странность.

Я понимала: это временное решение. Но иногда временное — это единственное, что можно сделать быстро и правильно.

Зима подкралась незаметно.

Сначала просто стало холоднее по утрам. Потом ветер начал стучать в окна так, будто проверял прочность рам. Мы подклеивали щели, вешали плотные шторы, Хельда требовала больше дров, Арден укреплял защитные контуры от сырости и холода — да, он умел и такое, хотя говорил, что это не отопление, а помощь.

А потом однажды утром я увидела снег.

Сначала — редкие хлопья, как белая пыль. Потом — всё гуще, гуще, пока двор не стал белым, а лес не потемнел на фоне этой белизны. Девочки прижались к окнам, и кто-то прошептал:

— Настоящая зима…

В их голосах не было радости. У многих зима ассоциировалась не со сказкой, а с болезнями, холодом и голодом. И я знала: радоваться рано.

Болезни пришли почти сразу.

Сначала у Мэй поднялась температура. Она сидела на кровати, красная, горячая, глаза стеклянные. Потом закашлял Иво — сухо, мучительно, будто в груди у него песок. На следующий день Лисса проснулась с болью в горле и белыми пятнами на миндалинах. Потом ещё две девочки начали чихать и жаловаться на ломоту.

Дом был тёплым, но дети приехали к нам уже ослабленными. Их организм держался на упрямстве, а не на здоровье. И как только пришёл первый холод, упрямство стало недостаточным.

Я почувствовала то, что всегда чувствовала в кризис: злость на себя. Как будто я должна была предугадать всё.

Хельда заваривала травы, Розалин укутывала детей, Бринн носилась с тазами и чистыми простынями, Арден усилил сухой контур в комнатах, чтобы воздух не был влажным. Но этого было мало. Нужен был врач.

Я отправила Эдмунда в город сразу же.

— Мне нужен доктор, — сказала я. — Не тот, кто приходит за деньги и исчезает. Мне нужен человек, который будет здесь. Постоянно.

Эдмунд кивнул и ушёл, а я тем временем сама поехала в город — потому что иногда личный разговор решает больше, чем бумага.

Мы нашли его через церковь.

Служительница сказала: Есть старик. Он лечит бедных. Он не любит богатых, но он честный. И у него есть внук.

Доктор оказался невысоким, с седой бородой, с руками, пахнущими травами и спиртом. Его звали доктор Фаррен. Он смотрел на меня с подозрением — как на женщину, которая “вдруг решила быть благодетельницей”.

— Пансион у леса? — переспросил он. — Там, где праздник был?

— Там, — ответила я. — У меня дети болеют.

— Дети всегда болеют, — буркнул он. — А потом умирают, если взрослые экономят на угле и врачах.

— Я не экономлю, — сказала я. — Я предлагаю вам работу. В штате, с жильём, с кабинетом. И оплатой вовремя.

Он прищурился.

— А зачем вам старик? Наймите молодого, красивого, чтобы дамы радовались.

— Мне нужен тот, кто умеет лечить, — ответила я. — И кто не боится бедных детей.

Доктор Фаррен долго молчал. Потом сказал:

— У меня внук. Мальчишка. Я его одного не оставлю.

— Привозите, — сказала я. — Места найдём.

Так в пансионе появился ещё один мальчик — внук доктора, мальчишка лет девяти, худой, но живой, с любопытными глазами. Его звали Кел. Он держался рядом с дедом, как тень, но сразу начал рассматривать дом, мастерскую, кухню, будто искал, где пригодится.

Мы выделили доктору комнату на первом этаже, чтобы ему не приходилось бегать по лестницам ночью. Рядом устроили кабинет: стол, стул, шкафчик под лекарства, умывальник, лампа. Я купила всё необходимое — бинты, спирт, мази, жаропонижающее (здесь оно было на травах, но работало), горчичные пластыри, простые инструменты. Но доктор принёс и своё: коробки с сушёными корнями, пузырьки с настойками, аккуратно подписанные мешочки.

— Это лучше вашего аптекаря, — буркнул он, раскладывая. — Ваш аптекарь любит продавать воду с красивым названием.

Я не спорила. Пусть ворчит, лишь бы лечил.