Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 27.

Обед начался с визита, который я почувствовала кожей ещё до того, как мне о нём сказали. Дом был слишком тихим — не утренне-тихим, а настороженным. Так бывает, когда люди слышат чужие голоса и заранее понимают: сейчас будет что-то неприятное.

Я как раз просматривала записи по заказам — список стал таким длинным, что уже не помещался на одном листе, — когда Бринн постучала в дверь кабинета, не дожидаясь ответа.

— Госпожа, — сказала она, и голос у неё был натянутый, как струна. — К вам… приехали. За Мартой.

У меня внутри всё сразу стало холодным.

— Кто приехал?

— Родня, — коротко ответила Бринн. — Двое. Говорят, имеют право. Стоят у входа, шумят. Девочки уже на лестнице.

Слова имеют право пахнут в этом мире бедой. Люди, которые действительно имеют право, обычно не кричат. Кричат те, кто привык брать силой и прикрывать это словами.

Я вышла в холл. Девочки действительно стояли на лестнице — кто в накидках, кто в платьях, кто уже с тетрадями под мышкой. Они замерли, как стая птиц, которая услышала выстрел. Я увидела лица: Лора побледнела, Элин держала спину слишком прямо, Сесиль сжала перила так, будто готовилась сорваться вниз. Даже новенькие — Рина и Лисса — выглядывали из-за плеч старших, и в их глазах было узнавание: вот сейчас нас будут унижать.

В дверях стояли двое.

Мужчина — плотный, с красным носом, в хорошем пальто с меховым воротником, в дорогих перчатках. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, привыкших командовать в своём дворе: уверенное, тяжёлое, с презрением как с привычкой.

Женщина — сухая, в тёмном платье, с шалью на плечах. Губы сжаты, взгляд колючий, подбородок поднят так, будто она пришла не просить, а требовать.

Они оглядели холл, девочек на лестнице, меня — и я сразу поняла: они не видят здесь людей. Они видят имущество.

— Вы Кэролайн Вейланд? — спросил мужчина без приветствия.

— Да, — ответила я. — А вы?

Женщина заговорила первой, будто ей не терпелось:

— Родственники Марты. Мы приехали забрать девчонку. Хватит ей тут… благотворительность изображать. Она должна быть дома. В семье.

В семье. Слово, которым часто прикрывают насилие.

— Марта — воспитанница пансиона, — сказала я ровно. — И вы не заберёте её просто потому, что решили.

Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке было всё: кто ты такая, чтобы спорить.

— А кто нам запретит? Вы? — он скользнул взглядом по дому, по девочкам. — Да вы кто такая вообще? Вчерашняя директорша приюта?

— Владелица пансио, — ответила я. — И человек, отвечающий за безопасность детей.

Женщина фыркнула:

— Безопасность? Да вы посмотрите на них. Нищие. Думаете, вы их спасаете? Они всё равно никому не нужны.

На лестнице кто-то всхлипнул. Я услышала, как Лора втянула воздух — резко, как от удара. Сесиль сделала шаг вниз, и я увидела: она готова броситься, если я позволю. Но это было бы ровно то, чего ждут такие люди: скандал, чтобы потом сказать, что в пансионе беспорядок.

Я подняла ладонь, не оборачиваясь, и Сесиль остановилась. Мы уже понимали друг друга без слов.

— Марта, — сказала женщина громче. — Собирайся. Дом ждёт.

Марта стояла у стены, будто её туда прибили. Лицо белое, губы дрожат. Она смотрела на этих людей так, будто видит не родственников, а яму.

— Марта, — повторил мужчина, и голос стал жёстче. — Не заставляй нас устраивать сцены. Ты наша. По крови.

Марта сделала шаг назад. Ещё. И вдруг сорвалась — не убежала, а метнулась ко мне, как к последней стене. Вцепилась в рукав моего платья так, что я почувствовала, как дрожат её пальцы.

— Госпожа Вейланд… — прошептала она, и голос сорвался. — Пожалуйста… не отдавайте меня… пожалуйста…

Она плакала не красиво. Она плакала так, как плачут дети, которые слишком долго держались: сдавленно, с хрипом, с ужасом. И этот ужас был не театральный. Это был ужас человека, который знает, что его ждёт.

— Тихо, — сказала я ей, удерживая ладонью её голову. — Я тебя не отдам.

Женщина рассмеялась коротко, зло.

— Не отдаст! Слышали? А кто её спрашивать будет? Девчонка принадлежит семье. Мы найдём ей место. Хорошее. Тёплое. Сытное.

Слово сытное прозвучало так, что у меня внутри всё встало дыбом. В этом мире сытное место для бедной девочки часто означает только одно: её тело станет платой за чей-то комфорт.

— Покажите документы, — сказала я.

Мужчина хлопнул себя по карману.

— Документы? Да какие вам документы, когда это кровь?

— Документы, — повторила я. — Или вы уходите.

Он шагнул ближе, и я почувствовала запах табака и уверенности.

— Ты слишком много на себя берёшь, женщина.

— А вы слишком мало, — ответила я.

И в этот момент в холл вошёл Эдмунд. Без плаща, как будто бежал. В руках — папка. Лицо спокойное, но глаза жёсткие.

— Госпожа Вейланд, — произнёс он, и это госпожа прозвучало как печать. — Я принёс документы по опеке Марты.

Мужчина повернулся к нему с раздражением:

— А ты кто такой?

— Поверенный пансиона, — ответил Эдмунд. — И представитель госпожи Вейланд.

Он открыл папку, достал листы и поднял их так, чтобы было видно печати.— Вот отказ от опеки, — сказал он. — Подписан вашим родом. Здесь указано: вы не берёте на себя ответственность, не обеспечиваете девочку, не претендуете на её дальнейшую судьбу. Документ зарегистрирован.

Женщина побледнела.

— Это было… временно, — выдавила она.

— Временные вещи так не оформляются, — спокойно ответил Эдмунд. — Это юридический отказ.

Мужчина попытался вырвать бумаги из рук Эдмунда, но тот отступил.

— Не прикасайтесь, — сказал Эдмунд холодно. — Следующее движение — и я вызываю стражу.

Женщина взвизгнула:

— Да как вы смеете! Мы семья!

Эдмунд листнул дальше.

— А вот ещё, — сказал он. — Переписка вашего управляющего с господином Сорреном. Здесь указано, что вы намеревались пристроить Марту в дом на правах служанки. Только этот дом проходит в документах как дом утех, прикрытый вывеской гостевой дом. Есть свидетельства, что туда не нанимают служанок. Туда покупают девочек.