Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 29.

Первая серьёзная ссора случилась не сразу после появления новеньких и даже не после истории с родственниками Марты. Она случилась тогда, когда в доме стало по‑настоящему тесно от жизни.

Это был вечер, накануне общего дня рождения. В коридорах пахло тестом — Хельда уже поставила опару, чтобы утром печь пироги. В рисовальной комнате на столах лежали листы с набросками, в мастерской Йонаса звякал металл, в кабинете доктора Фаррена потрескивала лампа. Дети были возбуждены: ожидание праздника делает их беспокойными, даже если они стараются вести себя прилично.

Я как раз проверяла список: подарки спрятаны, продукты куплены, ленты готовы, Киллиану от леди Аделаиды приготовили отдельный стул, чтобы он не чувствовал себя чужим, Ардена попросили сделать маленькую иллюзию для детей, чтобы праздник был настоящим. Всё было распланировано.

И вот именно в этот момент — когда всё под контролем — дом дал трещину.

Я услышала крик из коридора второго этажа. Не плач, не визг, а резкий, злой крик, за которым сразу последовал звук удара — глухой, человеческий.

Я бросилась наверх. Бринн уже бежала следом, Сесиль — как тень, быстрее всех.

В коридоре у лестницы стояла толпа девочек. Кто-то держался за стену, кто-то шептал: “Они дерутся”. И я увидела — дерутся действительно.

Элин и Рина.

Элин — обычно спокойная, сдержанная — держала Рину за рукав и пыталась оттолкнуть. Рина, худенькая, но отчаянная, вцепилась Элин в волосы и тянула так, что у Элин слезились глаза. Обе тяжело дышали, лица красные, губы дрожат.

— Прекратить! — сказала я резко.

Они не сразу услышали. В драке слух становится узким, как игольное ушко.

Сесиль шагнула вперёд и, не трогая их грубо, ударила ладонью по стене рядом — громко. Звук отрезал драку, как ножом.

Элин отпустила. Рина тоже. Обе стояли, дрожа, и смотрели друг на друга так, будто готовы снова броситься.

— В разные стороны, — сказала я. — Сейчас. Элин — в мою комнату. Рина — к Бринн.

Рина попыталась что-то выкрикнуть, но голос сорвался.

— Сейчас, — повторила я тише, но так, что она послушалась.

Когда Элин села у меня в комнате, она дрожала не от злости — от унижения. Она всегда держала себя правильной. А сейчас сорвалась, как будто стала снова той девочкой из старого пансиона, которую можно довести до края.

— Что произошло? — спросила я.

Элин молчала, глотая слёзы. Потом выдавила:

— Она сказала… что мы тут все… — Элин запнулась, не желая повторять. — Что мы всё равно никому не нужны, и что вы нас кормите только потому, что вам выгодно.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная злость. Не на Рину даже — на то, что дети приносят в дом чужие слова, как грязь на сапогах.

— И ты ударила её? — спросила я.

Элин резко подняла голову.

— Я не ударила! — в голосе была обида. — Я… я схватила её, чтобы она замолчала. А она…

Она замолчала и закрыла лицо ладонями.

Я пошла к Бринн.

Рина сидела на стуле внизу, у кухни, и смотрела в пол. Плечи подняты, как у зверька, которого загнали в угол. Бринн стояла рядом, руки на фартуке, лицо суровое.

— Говори, — сказала я Рине.

Рина молчала так долго, что я уже подумала, что она не скажет ничего. Потом прошептала:

— Я… не хотела… Я просто… она сказала, что мальчики тут лишние. Что из-за них нас выгонят. И… — Рина сглотнула. — И что из-за нас вы тоже пострадаете. Я испугалась.

Вот оно.

Не злость, а страх. Страх, который превращается в яд.

— Ты сказала Элин гадость? — спросила я.

Рина кивнула почти незаметно.

— Я сказала… чтобы она не строила из себя… что она лучше. Потому что у неё есть место, а у меня… — она вдруг всхлипнула. — У меня никогда не было места. Я думала, вы тоже… как все.

Я присела рядом.

— Рина, — сказала я тихо. — Здесь не бьют словами. И не бьют руками. Если тебе страшно — ты говоришь. Не кусайся.

Она вытерла нос рукавом, как маленькая.

— Я не умею говорить, — прошептала она.

— Научишься, — ответила я. — И Элин научится не хватать тебя за волосы.

Это прозвучало почти смешно, и Бринн даже дернула уголком губ, хотя тут же сделала вид, что не смеялась.

Мы помирили их не за один вечер. Я не верю в обнялись и забыли. Я заставила их обеих на следующий день помочь друг другу: вместе отнести бельё в прачечную, вместе принести книги в класс. Не как наказание, а как способ снова стать людьми рядом, а не врагами.

Но драка показала мне другое: дом стал живым, а значит — в нём будут конфликты. И мне нужно не тушить их руками, а строить систему.

Почти одновременно с этой ссорой я заметила ещё одну перемену — тихую, но важную.

Доктор Фаррен, ворчливый старик, который сначала относился ко всем как к слабым организмам, вдруг стал центром притяжения. Я увидела это случайно: проходила мимо его кабинета и услышала детские голоса.

Две девочки — Элин и Лисса — стояли у его стола и смотрели, как он растирает травы в ступке. Их лица были сосредоточенные, почти взрослые.

— Это от кашля, — бурчал доктор. — Но если переборщить — будет тошнить. Запомни: лекарство — это не сладость.

— А как вы знаете, сколько? — спросила Лисса.

— Потому что я видел, как умирают те, кто на глазок, — отрезал он. Потом посмотрел на неё внимательнее. — Ты не боишься крови?

Лисса побледнела, но не отступила.

— Боюсь, — честно сказала она. — Но… если бояться, всё равно кто-то умрёт.

Доктор хмыкнул — и это у него было почти похвалой.

Элин спросила:

— А почему у Мэй была такая горячая голова? Это… болезнь в крови?

— Это жар, — ответил доктор. — Тело борется. Иногда побеждает. Иногда нет. Наша задача — помочь победить.

Я стояла в коридоре и чувствовала странное тепло: эти девочки выбирали не только быть спасёнными, а спасать. Это меняло их.

Через пару дней к ним присоединилась Нора — после мастерской. Потом ещё одна девочка. Доктор ворчал, что в комнате тесно, но не выгонял. Он начал давать им простые задания: принести чистые бинты, записать, у кого какая температура, следить, чтобы больные пили воду. И внезапно у доктора появились ученицы.