Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 31.

Рик.

Я впервые увидел Кэролайн Вейланд не на празднике и не в её знаменитом пансион у леса. Я увидел её в кабинете — среди бумаг, подписей, печатей и людей, которые привыкли прятать грязь под словами. В таких делах обычно всё одинаково: кто-то плачет, кто-то врёт, кто-то давит статусом, кто-то пытается договориться. А она сидела прямо и смотрела так, будто договориться с ней нельзя — можно только говорить правду или уходить.

Тогда, в первый день, когда мне поручили дело о поджоге и попытке забрать воспитанницу, я ожидал увидеть очередную благотворительницу: женщину, которая строит из себя святую, а на деле просто любит, когда её хвалят. Их много. Они умеют плакать в нужный момент и исчезать, когда становится по-настоящему опасно.

Кэролайн оказалась не такой.

Она была… симпатичная — да, это я заметил сразу, как бы ни пытался думать только о деле. Не кукольная и не салонная. В ней была собранность, которая делает лицо выразительным. И глаза — внимательные, взрослые, без кокетства. Она не пыталась понравиться. От этого нравилась сильнее.

Но дело было не во внешности. Дело было в том, как она держалась.

У неё в доме стояли дети, и она стояла перед ними как щит. Я видел таких людей на службе — редких. Тех, кто не прячется за инструкциями. Тех, кто берёт ответственность и потом не отступает, даже когда её пытаются сжечь вместе с домом.

Она говорила со мной спокойно. Без истерики. Без попытки надавить на жалость. Она просто выкладывала факты и документы — и это было почти роскошью для следователя. Обычно мне приходится вытаскивать правду клещами, а здесь её держали на ладони.

Когда я уезжал после первого разговора, я поймал себя на странной мысли: Если бы в магистрате работали такие женщины, у нас было бы меньше грязи. И тут же одёрнул себя — глупость. В магистрате не любят людей, которые слишком честные. Их стараются убрать. Как тех двоих охранников, которых я потом порекомендовал ей.

Я и сам не всегда нравился коллегам. Я слишком часто задавал вопросы, которые не принято задавать. Слишком редко принимал подарки и услуги. Поэтому меня и держали на тех делах, где нужна чистота — и где потом можно сказать: Ну, Хальмер сделал всё по букве.

Я действительно был главным следователем в магистрате — по своему отделу, по делам о поджогах, насилии и мошенничестве. Не самый высокий чин в городе, но достаточно высокий, чтобы иметь доступ к людям и чтобы мне не могли заткнуть рот одним приказом. Пока.

Когда Кэролайн пригласила меня на детский праздник, я удивился. Не потому что не хотел — потому что это было… неожиданно.

Чиновников обычно зовут либо для вида, либо чтобы что-то получить. А её приглашение звучало иначе: приезжайте, посмотрите. Как будто она хотела, чтобы я увидел не дело, а жизнь. И, наверное, это было правильно: когда работаешь с преступлениями, ты быстро начинаешь думать, что мир состоит только из грязи. Иногда нужно напоминание, что это не так.

Я приехал поздно. Дела в магистрате не спрашивают разрешения: кто-то украл, кто-то ударил, кто-то поджёг — и ты бежишь туда, где очередная беда. Поэтому, когда я подъехал к особняку у леса, праздник уже был в разгаре.

Из окон лился тёплый свет. Не обычный свет свечей — мягкий, ровный, будто внутри горело что-то спокойное. Я заметил сразу: магическая работа. Чистая, аккуратная. Не фейерверк, а уют. Это многое говорило о хозяине магии — и о хозяйке дома, которая не боится использовать то, чего другие сторонятся.

У ворот меня встретили двое охранников — Брант и Лоэн. Они кивнули мне коротко, по-служебному. Их лица были спокойными, и я понял: здесь они на своём месте. Хорошо.

Я вошёл в зал и остановился на секунду, потому что меня накрыло шумом — детским, живым. Смех, голоса, запах пирогов и чего-то сладкого. Я привык к другому шуму: к крикам на улицах, к ругани в трактирах, к плачу в кабинетах. А здесь шум был… лёгкий. И от этого у меня внутри что-то отпустило.

Кэролайн заметила меня сразу. Она подошла и сказала тихо:

— Вы всё-таки приехали.

— Приехал, — ответил я. — Простите, поздно.

Она махнула рукой.

— Здесь не по расписанию. Здесь по радости.

И в этот момент я понял, что уже улыбаюсь. Сам. Без усилия.

Я думал, что попаду на конец праздника и просто посижу за столом, чтобы отметиться. Но дети услышали, что пришёл тот самый человек из магистрата, и, как это бывает у детей, решили, что раз пришёл — значит, надо показать всё.

— Давайте заново! — закричала какая-то маленькая девочка (кажется, Лора). — Мы ему всё покажем!

— Мы не будем заново, — попыталась возразить строгая наставница (я позже узнал, что её зовут Эстелла Морэн).

— Будем! — упрямо сказала другая девочка постарше. — Он же не видел.

И Кэролайн посмотрела на них, потом на меня, и в её глазах мелькнуло: ну вот, видите, как.

— Если вы не против, — сказала она мне, — они сейчас устроят повтор программы.

— Я не против, — ответил я. И это была правда.

Они повторили. Не всё полностью, конечно, но достаточно: песни, кусочек кукольной сказки, игру с поиском сокровищ, где дети носились по дому, а взрослые делали вид, что не видят, как они подсматривают. Маг — Арден, кажется — добавлял маленькие иллюзии: световые птицы, которые пролетали над головами, мягкие огоньки, которые вспыхивали, когда дети хлопали в ладоши. Это было так красиво, что я поймал себя на мысли: я давно не видел красоты, которая не продаётся и не требует платы.

Я сидел на стуле у стены и смотрел, как смеются дети. И мне было… легко. Смешно писать это слово, но иначе не скажешь. Обычно я держу внутри напряжение, потому что если расслабишься — пропустишь важное. А здесь я вдруг понял, что можно просто сидеть и улыбаться. И ничего плохого не случится.

Леди Аделаида Ровенхарт тоже была там — я узнал её сразу, даже не по лицу, а по тому, как она держится. Такие женщины не растворяются в толпе. Но даже она выглядела иначе: не как на приёме, а как мать, которая смотрит на детей и на секунду забывает, что она леди.