Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 34.

Работы хватало всем — и это было одновременно благословением и испытанием. Когда у тебя много дел, ты меньше думаешь о страхах. Но когда дел слишком много, ты начинаешь жить на одном дыхании, и если кто-то резко остановит тебя — ты падаешь.

Весна шла быстро. Земля в огороде уже держала первые всходы, куры привыкли к своему курятнику и начали нестись ровнее, козы орали по утрам так, будто им платят за шум. В мастерской Йонаса звенел металл, в лечебной пристройке доктор Фаррен ворчал на слабые лёгкие, а в новом учебном корпусе ещё пахло свежей доской и известью — мы строили его почти без пауз, потому что школа должна была открыться до лета.

И она открылась.

Сначала приехали двое — мальчик и девочка из ближайшей деревни, их привёл отец, грубоватый, но не злой. Он стоял на пороге и говорил так, будто оправдывается:

— Учиться надо. А у нас… у нас учителя нет. Если вы возьмёте… я заплачу зерном.

Эдмунд потом оформил это как натуральную оплату, чтобы всё было честно. Мы приняли детей. Потом пришли ещё. Потом ещё.

Вскоре по утрам к нашему дому тянулись маленькие группы: деревенские дети в простых куртках, с грязными коленями, с тетрадями, завёрнутыми в тряпицу. Они смотрели на наш дом с любопытством и настороженностью. Для них он был богатым, потому что чистый и большой. А для моих воспитанников деревенские дети были чужими, потому что они приходили и уходили — и могли принести с собой не только смех, но и жестокость.

Первые недели были тяжёлыми.

Деревенские мальчишки быстро поняли, что у нас есть девочки, которые не такие, Не местные. Пансионские. И, как это бывает, слабое место они нашли сразу — язык.

— Барыньки! — кричали они на дворе. — Вон как чистенькие! А работать умеете? Или только песенки петь?

Мои девочки держали лицо. Их этому учила Мелинда Грейс: не показывать, что тебя задело. Но я видела, как у Рины дрожат губы, как Лисса опускает глаза, как Марта сжимает тетрадь так, что белеют пальцы.

А потом однажды один деревенский мальчишка — длинный, рыжий — толкнул Лору. Просто так, проверить.

Лора упала на колени и не заплакала — она уже научилась держаться. Но Том увидел это.

Том, которому было всего семь, бросился вперёд без раздумий. Иво — следом. Кел, внук доктора, тоже. Глин, который вообще-то делал вид, что ему всё равно, оказался рядом ещё быстрее.

Драка была короткая, но настоящая. Пыль, крики, кулаки. Деревенские мальчишки не ожидали, что пансионские будут драться. Они думали, что те будут молчать и терпеть.

Я выбежала во двор вместе с Эстеллой и Брантом. Брант разнял их одной рукой, как котят, не причиняя боли, но так, что все сразу поняли: дальше будет плохо.

Эстелла стояла рядом и сказала ледяным голосом:

— Все. В ряд. Сейчас.

Дети замерли. Даже рыжий.

Она не кричала. И от этого было страшнее.

— У нас здесь школа, — сказала она. — Не бойцовский двор. Кто тронет девочку — будет отвечать. Кто полезет в драку — тоже будет отвечать. Вы не на улице. Вы в месте, где люди учатся быть людьми.

Деревенские мальчишки бурчали, но слушали. Потому что за её спиной стояли охранники, а в её голосе не было сомнений.

После этого мы ввели правило: на дворе всегда дежурит взрослый. Не чтобы следить, а чтобы вовремя остановить. И ещё одно: дети из деревни не имеют права уходить за забор без сопровождения в дни, когда идут занятия. Это было для безопасности всех.

Но конфликты всё равно случались. Иногда дети дрались из-за места за партой. Иногда — из-за того, что кто-то сказал сирота как ругательство. Иногда — из-за того, что деревенские девочки завидовали лентам и чистой одежде моих воспитанниц и пытались поддеть.

Мы разнимали. Говорили. Сажали рядом, заставляли работать в паре. Эстелла делала это лучше всех: она умела превращать конфликт в урок. А я училась у неё — потому что мне всё ещё было трудно не вмешиваться в каждую мелочь.

И вот на фоне этой суеты к нам пришли ещё двое.

Это случилось утром, когда я уже собиралась уходить в рисовальную комнату — у меня был очередной заказ, и я мысленно перебирала композицию, пока застёгивала пуговицы. Бринн вошла и сказала:

— Госпожа, у ворот две девочки, пешком, без взрослых.

Я вышла во двор.

У ворот стояли две фигуры, тонкие, как тени. Одна — старше, лет тринадцати, в слишком большом плаще, который явно был не её. Волосы тёмные, спутанные, лицо обветренное. Вторая — младше, лет девяти, с косичками, которые давно не расплетали. Она держала старшую за рукав так крепко, будто иначе её унесёт ветром.

Они не плакали. Они просто стояли и смотрели на дом так, будто это последняя дверь в мире.

— Вы кто? — спросила я мягко.

Старшая сглотнула.

— Я… Нив, — сказала она. — А это моя сестра, Эйра.

— Почему вы здесь?

Нив опустила глаза.

— Нам сказали… что вы берёте. Что здесь… не выгоняют.

Я увидела на её руках следы — не синяки, а мозоли и трещины. Они шли долго. Возможно, ночевали в сарае. Возможно, ели то, что нашли.

— Откуда вы? — спросила я.

— Из посёлка за рекой, — ответила Нив. — У нас… — она запнулась, — у нас никого не осталось.

Я не стала расспрашивать у ворот. Я знала: если они пришли пешком в такую даль, значит, дома действительно нет.

— В дом, — сказала я. — Сначала еда, Потом разговор.

Когда они вошли, мои девочки встретили их так, как когда-то встречали Рину и Лиссу: настороженно, но без жестокости. Потому что теперь они были старожилами. Теперь они знали, как страшно быть новенькой.

Лора подошла первой — она всегда была первой в доброте.

— Хочешь булочку? — спросила она у Эйры.

Эйра смотрела на булочку так, будто это ловушка. Потом взяла, но не ела — спрятала за спину.

— Она потом, — быстро сказала Нив, будто оправдываясь.

— Пусть, — сказала Хельда с кухни. — Главное, чтобы не на голодный желудок разговаривали.

Мы нашли им место. Сначала временно — потом переселили в комнату к младшим, где девочки были мягче. Розалин сняла мерки сразу же. Через несколько дней у них была новая одежда — простая, но их. И я снова увидела то, что уже видела много раз: как меняется ребёнок, когда на нём не чужая тряпка, а своё платье.