Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 35.

Это случилось в день, когда я впервые за долгое время позволила себе подумать: мы справляемся.

Утро было обычным — шумным, рабочим. В учебном корпусе шли занятия, в мастерской Йонаса звенел металл, доктор Фаррен принимал деревенского ребёнка с температурой, на дворе мальчишки спорили из‑за качелей, а девочки таскали воду для огорода. Я сидела в кабинете над счетами и письмами: очередной заказ на семейный портрет, список материалов для школы, расчёт зарплат, письмо от поставщика бумаги.

И тут в дверь постучали так, как не стучат свои. Тяжело. Официально.

Бринн вошла бледная.

— Госпожа… стража.

Я поднялась. Сердце ударило ровно один раз — и сразу стало холодно.

В холле стояли трое городских стражников и один писарь с папкой. Лица у стражников были одинаковые: мы просто исполняем. Писарь держал бумагу так, будто она важнее человека.

— Кэролайн Вейланд? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Вы обвиняетесь в мошенничестве, незаконном сборе средств и присвоении пожертвований, — произнёс он, не глядя мне в глаза. — По жалобе… — он заглянул в бумагу, — …гражданина и гражданки из рода, имеющего отношение к воспитаннице пансионата.

У меня внутри всё сжалось.

Родственники. Конечно.

Они не смогли забрать Марту. Не смогли сломать меня угрозами. Не смогли скрыть попытку продажи. И теперь ударили туда, где я стала уязвимой: деньги, репутация, документы.

— Это ложь, — сказала я спокойно.

— Разберётся магистрат, — ответил писарь. — До выяснения вы должны проследовать с нами.

За моей спиной послышался шум. Девочки стояли на лестнице, как тогда, в день визита родственников. Только теперь их лица были не белые — серые. Лора смотрела на меня так, будто я исчезаю. Том вцепился в перила. Марта стояла, прижав ладони к губам, и не могла дышать.

— Нет! — вырвалось у кого-то.

— Госпожа! — крикнула Лисса.

Я обернулась и увидела, как Рина шагнула вперёд, будто собиралась закрыть меня собой. Ей было тринадцать, но она готова была драться с вооружёнными мужчинами.

— Не смей! — рявкнул Брант, охранник, и встал так, чтобы дети не бросились. Он не тронул стражу — это было бы преступлением. Но он перекрыл им возможность давить на детей.

Эстелла Морэн спустилась с лестницы и сказала так тихо, что её услышали все:

— Никто не двигается. Никто не кричит. Вы слышите? Мы не дадим им повода.

Дети дрожали, но стояли. Потому что Эстеллу они уже уважали.

Я посмотрела на Эдмунда. Он был здесь — вышел из своего кабинета, лицо бледное, но взгляд острый.

— Я еду, — сказала я ему одними губами.

Он кивнул.

— Я подниму все бумаги, — ответил он так же тихо. — Всё будет доказано.

Я снова посмотрела на детей.

— Я вернусь, — сказала я вслух. — Это недоразумение. Держитесь. Слушайте Эстеллу. Слушайте Бринн. И не делайте глупостей.

Лора всхлипнула.

Марта шагнула ко мне и прошептала, почти беззвучно:

— Это из-за меня…

— Нет, — сказала я резко, но мягко. — Это из-за того, что они мерзавцы. Ты ни при чём.

Писарь кашлянул, напоминая, что время идёт.

Я пошла сама. Не потому что была покорной. Потому что знала: сопротивление даст им повод. А повод — это то, на чём строятся приговоры.

Когда дверь за мной закрылась, я услышала, как в доме поднялся плач. Не истерика — глухой, детский, сдерживаемый. И это было хуже всего.

Тюрьма пахла камнем, мочой и холодом. Там всегда пахнет одинаково — на Земле или здесь. Разница только в том, что здесь не было даже ощущения временности. Камень давил на мысли.

Меня посадили в маленькую камеру. Не в общую — видимо, статус владелицы пансионата и шум вокруг дела заставили их быть осторожнее. Но камеру это не делало уютнее: лавка, ведро, решётка, тусклый свет.

Я сидела и думала не о себе.

Я думала о детях. О том, как они снова переживают взрослые уходят. О том, как Том, наверное, попытается сбежать в город спасать меня. О том, как Марта будет винить себя. О том, как Эстелла будет держать дом на зубах.

Я думала о том, что родственники Марты не просто мстят. Они хотят разрушить пансионат. Потому что если меня сломают, дальше можно будет снова делать с детьми что угодно.

Страх приходил волнами. Я гнала его прочь, как могла: считала дыхание, вспоминала лица девочек, повторяла себе: Эдмунд справится. Рик узнает. Документы есть. Деньги в банке. Всё чисто.

Но в тюрьме даже чистота кажется сомнительной. Там мир устроен так, что ты всегда виноват, пока не доказал обратное. А доказать — значит, иметь власть. Или союзников.

И у меня были союзники.

Эдмунд работал так, как я никогда не видела, чтобы работали люди, когда речь идёт не о карьере, а о принципе.

Позже он рассказывал мне, как это было, но я и так могла представить: он поднял все книги учёта, все расписки, все банковские квитанции, все договоры с поставщиками, все ведомости зарплат. Он собрал свидетельства: от Хельды — что продукты закупались, от Бринн — что деньги шли на дом и школу, от Йонаса — что мастерская оформлена, от доктора — что лекарства покупались, от учителей — что им платили вовремя.

Он показал, что благотворительный праздник был оформлен как мероприятие, что пожертвования фиксировались, что часть денег была в натуральном виде и тоже учтена. Он принёс выписки из банка — и это было главное: деньги не лежали у меня под подушкой. Они шли через счёт учреждения. Прозрачно.

Но магистрат — это не только бумаги. Это ещё и скорость. Если дело затягивают, репутация умирает даже при оправдании. И тут включился Рик.

Рик Хальмер приехал в тюрьму на следующий день.

Я услышала шаги и подумала, что это стража. Потом услышала голос — спокойный, знакомый.

— Кэродайн, как Вы?

Я встала к решётке.

— Впорядке, — ответила я. — Спасибо за сочувствие.

Он усмехнулся едва заметно.

— Это не сочувствие. Это работа. И… — он помедлил, — это личное.