Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 36.

Когда меня отпустили и я вернулась домой, я думала, что худшее позади: жалоба родственников Марты, поджог, попытка очернить пансионат — всё это было достаточно грязно и достаточно опасно. Но уже через несколько дней стало ясно: дело не ограничивалось одной обиженной роднёй.

Всё было слишком… организованно.

Жалоба была составлена не так, как пишут люди, которые просто мстят. Там были правильные формулировки, ссылки на положения, аккуратно подшитые свидетельства, даже намёки на то, что мои художественные заказы — прикрытие для вывода средств. Это не писала женщина с колючими глазами, которая привыкла давить криком. Это писал кто-то, кто умеет работать с бумагами. Кто-то, кто понимает, как задеть репутацию именно там, где больнее всего.

Эдмунд принёс мне копии материалов, которые удалось получить через знакомых в канцелярии, и сказал тихо:

— Госпожа Вейланд… здесь есть ещё одна подпись. Неофициальная. Но я узнал почерк.

Я подняла глаза.

— Чей?

Эдмунд помедлил.

— Ваших родственников. Вейландов. Тех, кто раньше пытался присвоить земли вашего отца. Они не стоят в жалобе как заявители, но… они консультировали. И, похоже, финансировали часть движения.

У меня внутри всё сжалось так, что на секунду стало трудно дышать.

Я знала, что они те ещё свиньи. Я видела, как быстро они превращают смерть и наследство в выгоду. Но я надеялась, что после того, как я выбила с них деньги и закрепила документы, они отстанут. Что им хватит страха.

Оказалось — нет.

Им было важно не просто отомстить. Им было важно вернуть контроль. Пансионат стал заметен, деньги пошли, связи появились. А значит, я перестала быть удобной одинокой женщиной, которую можно прижать в углу. Я стала фигурой. А фигуры стараются либо поставить на место, либо убрать.

И всё это складывалось в одну линию: сначала попытка забрать Марту, потом поджог, потом обвинение в мошенничестве. Удары шли не хаотично. Они шли по точкам: дети, имущество, репутация.

Я сидела с документами в руках и чувствовала, как поднимается злость — не горячая, а холодная, ясная.

— Они не остановятся, — сказала я.

Эдмунд кивнул.

— Пока не убедятся, что вы опасны для них.

— Я уже опасна, — ответила я. — Просто они ещё не приняли это всерьёз.

В этот же день приехал Рик.

Он вошёл в кабинет, увидел моё лицо и сразу спросил:

— Вы нашли что-то?

Я протянула ему бумаги.

Он прочитал быстро, и его взгляд стал жёстким.

— Вейланды, — произнёс он тихо. — Значит, круг шире.

— Насколько шире? — спросила я.

Рик посмотрел на меня внимательно.

— Достаточно, чтобы попытаться свернуть дело не только через жалобу, но и через связи. У вас есть враги с деньгами и фамилией. Это хуже, чем враги с кулаками.

Я кивнула.

— Что мне делать?

— Делать то, что вы уже делаете, — ответил он. — Бумаги должны быть безупречны. Свидетели — готовы. Охрана — усилена. И… — он помедлил, — вам нужен публичный щит. Не только закон.

— Публичный? — переспросила я.

— Да, — сказал Рик. — Когда на вас давят “уважаемые фамилии, иногда лучшее оружие — ещё более уважаемые фамилии.

И тут я поняла, о ком он говорит.

Леди Аделаида Ровенхарт.

Я ещё не успела попросить её о помощи — я не хотела превращать наши отношения в покровительство. Но оказалось, что просить не пришлось.

Потому что на следующий день приехала она.

Не с визитом на чай. Не с сыном на урок. Она приехала одна, в закрытом экипаже, и её лицо было таким, каким я его видела только однажды — когда она смотрела на медальон с миниатюрами: собранным, но напряжённым.

— Госпожа Вейланд, — сказала она, едва войдя в мой кабинет. — Я слышала, вас задерживали.

— Да, миледи, — ответила я. — Но меня отпустили. Всё было оформлено правильно.

Она села, не снимая перчаток.

— Я не сомневаюсь, что вы действовали правильно, — сказала она. — Я сомневаюсь, что ваши противники действуют честно.

Я молчала. Леди не любит, когда ей поддакивают пустыми словами.

— Ко мне приходили, — продолжила она. — Люди, которые заботятся о благотворительности. Они спрашивали, не жалею ли я, что связалась с вашим пансионом. Намекали, что вы обманываете. Просили… отказаться от рекомендаций.

— И? — спросила я тихо.

Леди Аделаида посмотрела на меня холодно.

— И я сказала, что тот, кто сомневается в моей оценке, может сомневаться молча. Я не привыкла, чтобы мне указывали, с кем иметь дело.

Я почувствовала, как у меня отпускает грудь.

— Благодарю, миледи.

Она подняла ладонь.

— Не благодарите. Я не делаю это ради вас. Я делаю это ради принципа. И ради своего имени. Если я рекомендовала вас, а вас съели, это ударит по моей репутации тоже.

Это была правда. И это было именно то, что делало её помощь сильной: она не была милостью. Она была расчётом. А расчёт в высшем обществе держится крепче эмоций.

— Я хочу видеть ваши книги учёта, — сказала она.

Я моргнула.

— Миледи?

— Да, — спокойно ответила она. — Я хочу убедиться, что всё чисто так, как я думаю. И тогда я сделаю две вещи. Первая: напишу письмо в магистрат, официальное, с подтверждением, что я лично жертвовала вашему учреждению и видела, как используются средства. Вторая: я приглашу к себе нескольких людей, которые тоже жертвовали, и мы выступим единым кругом. Не против закона — за вас.

Эдмунд, который стоял у стены, едва заметно выдохнул. Это было серьёзно. Это было то, что ломает интриги: когда против родственников с жалобой встаёт круг людей со статусом и деньгами.

— Я покажу, — сказала я.

Мы открыли книги. Показали ведомости, банковские выписки, расписки, договоры, сметы по стройке, зарплаты. Леди Аделаида смотрела внимательно, задавала точные вопросы, как человек, который привык управлять домом и людьми.

— Здесь верно, — сказала она наконец. — Здесь чисто.