Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 37.

После развода с мужем, в далеком прошлом, я не хотела никаких чувств. Это звучит странно, но правда была такой: у меня и так было слишком много ответственности, слишком много людей, слишком много нитей, которые я держала в руках. Любая лишняя привязанность могла стать слабым местом — и для меня, и для пансион.

Но Рик Хальмер появлялся всё чаще, и вместе с его визитами в доме появлялось странное ощущение: как будто рядом есть взрослый, который не требует от меня быть железом.

Он не был мягким. В нём не было сладкой заботы, которой иногда пытаются обезоружить женщину. Он был прямым, собранным, иногда резким — но честным. И это цепляло сильнее любых комплиментов.

Я ловила себя на том, что замечаю его не только как следователя.

Он был высоким, подтянутым, двигался тихо, без лишних жестов — так ходят люди, которые привыкли не привлекать внимания, но контролировать пространство. Волосы тёмные, обычно аккуратно убраны, лицо без излишней красивости, но выразительное: скулы, твёрдая линия челюсти, внимательные глаза. Самое главное — глаза. Они не бегали. Он смотрел прямо и не пытался спрятать мысль за улыбкой.

И ещё: рядом с ним мне почему-то было легче дышать. Не потому что он спасёт. Я давно не верю в спасителей. А потому что он не смотрел на меня как на проблему, которую надо решить, и не смотрел как на женщину, которую надо поставить на место. Он смотрел как на равную. Как на человека, который делает дело.

Это было редкостью.

Иногда, когда он приезжал вечером и мы говорили в моём кабинете — о документах, о свидетелях, о том, как правильно оформить школу, чтобы никто не смог придраться, — я ловила себя на мысли, что слушаю не только слова. Я слушаю паузы. То, как он вздыхает, когда устал. То, как он сдерживает раздражение, когда речь заходит о уважаемых фамилиях.

И мне хотелось спросить: А кто заботится о тебе? — но я не спрашивала. Потому что это уже было бы шагом.

Пока что это была только симпатия. Тёплая, осторожная. Как первый огонёк в печи: если дернуть — погаснет.

Но я знала: если мы переживём это расследование и если он останется таким же — мне будет трудно делать вид, что мне всё равно.

Рик.

Я говорил себе, что приезжаю к Вейланд по делу. И это было правдой — по крайней мере наполовину.

Её дело стало сложным. Слишком много нитей: жалоба, поджог, попытка забрать ребёнка, слухи, давление через фамилии. Это не то, что можно закрыть одним допросом. Это требовало внимания, времени, аккуратности. И я — да, я был главным следователем, и это было в моей зоне ответственности.

Но я бы соврал, если бы сказал, что дело — единственная причина.

Кэролайн Вейланд… она странная женщина.

Не в плохом смысле. В смысле редкости.

Я видел десятки женщин, которые пытались выжить в этом городе. Кто-то выбирал покорность, кто-то — хитрость, кто-то — холодную расчётливость. А она выбрала прямую ответственность. Она строит дом для детей так, будто это крепость — но не каменная, а человеческая.

И она красивая. Не салонная красота, не та, что требует украшений. Скорее красота человека, который держит себя в руках и не врёт глазами. В ней есть усталость, но нет жалости к себе. В ней есть твёрдость, но нет жестокости. Это сочетание опасно: таких людей хочется защищать, даже если они не просят.

Я замечал мелочи.

Как она автоматически поправляет накидку ребёнку, не думая.

Как она слушает, не перебивая, даже когда злится.

Как она говорит с богатыми — ровно, без раболепства, но и без глупой дерзости.

Как она держит дом — не криком, а системой.

И ещё я замечал, что она часто на пределе. Она улыбается, но плечи у неё иногда чуть опускаются, когда думает, что никто не видит. Она слишком много несёт одна. И мне хотелось — да, хотелось — быть тем, кто хотя бы часть этого веса заберёт. Не как герой. Как человек рядом.

Я не делал шагов. Не время. И не место. Пока вокруг неё крутятся враги, любая близость — это оружие против неё.

Но симпатия уже была. И я не был уверен, что смогу держать её в себе бесконечно.

Кэролайн.

После того как выяснилось, что в жалобе замешаны не только родственники Марты, но и мои — Вейланды, дело перестало быть семейной местью. Оно стало попыткой системного давления.

Эдмунд нашёл ещё одну нитку: часть свидетелей, которые подписали заявления о моём мошенничестве, оказались людьми из круга моих родственников — арендаторами, управляющими, теми, кто когда-то наживался на землях моего отца. Эти люди не знали меня лично, но их подписи стояли под фразами, будто они видели, как я выносила деньги из ящика пожертвований или слышали, как я говорила, что дети — прикрытие.

Ложь была грубой, но оформленной красиво.

Рик сказал мне тогда:

— Они делают ставку на шум. На то, что вы устанете оправдываться, а люди запомнят только слово мошенница.

И он оказался прав: слухи снова поползли. Не такие грязные, как у художника, но опаснее — официальные. Её задерживали, её проверяют, не связывайтесь.

Родственники Марты сделали ещё одно: попытались подкупить одного из деревенских родителей, чтобы тот заявил, будто школа берёт деньги и не учит. Родитель сначала согласился — бедность делает людей слабыми, — но потом пришёл к Эстелле и признался, потому что ему стало стыдно.

Мои родственники сделали другое: они попытались через знакомого клерка в банке задержать перевод денег со счёта пансионата, чтобы создать финансовую дыру и сказать: смотрите, у них проблемы, значит, они нечисты. Эдмунд поймал это почти сразу. Он поднял шум, запросил официальную проверку, и клерка сняли. Не без помощи леди Аделаиды: её письмо в банк было коротким, но весило больше, чем мои эмоции.

А потом они сделали самое опасное.

Они попробовали ударить через детей.

В деревне начали шептать, что пансион берёт мальчиков, значит там разврат, что у них маг, значит там колдовство, что их директорша — женщина без мужа, значит подозрительно. Это было не обвинение, а яд — тот самый, который разъедает доверие.