Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 38.

Кэролайн.

После тюрьмы я долго не могла отделаться от ощущения, что в любой момент дверь снова распахнётся и кто-то скажет: пройдёмте. Я улыбалась детям, проверяла уроки, обсуждала с Гроттом стройку, принимала очередной заказ на портрет — и всё равно внутри жила тонкая настороженность, как звенящая струна.

Рик приезжал чаще. Иногда — по делу, иногда — будто бы проверить, всё ли спокойно. Он никогда не говорил этого вслух, но я видела: он смотрит не только на бумаги. Он смотрит на дом. На детей. На то, как я держусь.

И я ловила себя на мысли, что мне важно, что он думает.

Это было опасно.

Я не позволяла себе мечтать, не позволяла себе строить в голове а если. Но симпатия — штука упрямая. Она не спрашивает, удобно ли ей появляться. Она просто появляется и начинает жить между словами.

Однажды он приехал вечером, когда дети уже разошлись по комнатам, а я сидела в кабинете над письмами. Он вошёл, снял плащ и сказал:

— У вас свет горит.

— Я работаю, — ответила я.

— Вы всегда работаете, — сказал он почти резко.

Я подняла глаза.

— Вы приехали ругать меня?

Он замолчал на секунду, будто сам удивился своему тону.

— Нет, — сказал он уже тише. — Я приехал сказать, что дело движется. И что ваши родственники… начали нервничать.

Я почувствовала, как внутри холод сменился вниманием.

— Что они сделали?

Рик положил на стол папку.

— Они пытались оформить через знакомого нотариуса документ, который признаёт ваш пансионат сомнительным учреждением. Формулировка хитрая: не закрытие, но основание для проверок, для приостановки занятий, для запрета принимать новых детей.

— На каком основании? — спросила я.

— На основании слухов, — ответил он. — И моральной угрозы. Магия, мальчики, благотворительные сборы, женщина-руководитель без мужа — всё, что можно подать как опасность.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Они хотят нас задушить бумагами.

— Да, — сказал Рик. — Но у них не выйдет. Мы перехватили документ до регистрации. Нотариус теперь под проверкой.

Я выдохнула.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня внимательно и вдруг спросил:

— Вы не боитесь?

Я хотела сказать нет. Хотела — потому что привыкла быть сильной. Но в его взгляде было что-то такое, что заставило меня говорить честно.

— Боюсь, — сказала я. — Каждый день. Только… я не могу позволить себе это показывать.

Он кивнул. И в этот момент мне вдруг стало не по себе от того, как спокойно он это принял. Как будто он ждал именно этого ответа.

— Вы не обязаны быть железной, — сказал он тихо. — Вы обязаны быть живой. Иначе они победят.

Я опустила взгляд. Слова задели слишком глубоко.

— Я стараюсь, — ответила я.

— Я вижу, — сказал он.

И эта простая фраза прозвучала для меня почти как поддержка, которую я не получала никогда: не похвала, не вы молодец, а признание факта — я вижу.

После его ухода я ещё долго сидела в кабинете и думала, что со мной происходит. Мне не хотелось любви. Мне не хотелось зависеть. Но мне хотелось, чтобы кто-то видел меня не только как директора, хозяйку, попаданку в чужом теле, а просто как женщину, которая устала держать мир на плечах.

И, похоже, Рик видел.

Рик.

Я понял, что втягиваюсь, в тот момент, когда начал злиться не только на её врагов, но и на неё.

Она работала так, будто у неё в запасе две жизни. Она забывала есть, забывала отдыхать, брала на себя всё. И меня это раздражало — потому что я видел, чем это заканчивается. Я видел людей, которые ломались вдруг, хотя на самом деле ломались долго.

И я видел, что она однажды тоже может сломаться.

Я приезжал к ней под предлогом дел, потому что так было безопаснее. Если я скажу честно: я хотел увидеть, как вы, это будет слишком близко. А близость — это оружие в руках её врагов.

Но чем больше я видел её дом, тем больше понимал: этот пансионат — не просто учреждение. Это маленькое государство. И она — его сердце. Если сердце остановится, рухнет всё.

Поэтому я работал. Жёстко.

Я перехватывал документы, которые пытались протащить её родственники. Я давил на нотариусов, которые слишком легко брали деньги за подпись. Я собирал доказательства подкупа свидетелей. Я вытаскивал из трактиров тех, кто распространял моральные слухи, и заставлял их подписывать показания о том, кто платил.

И чем дальше, тем яснее становилась картина: это не просто месть. Это попытка вернуть контроль над деньгами и влиянием. Её родственники поняли, что она стала фигурой. А фигуру проще убрать, чем договориться.

Я не мог позволить им победить.

Не потому что влюбился. Пока нет. Но потому что я уважал её так, как редко уважал людей. И потому что рядом с ней я вспоминал, зачем вообще пошёл в магистрат: чтобы закон был щитом, а не дубиной.

Её родственники, они не остановились, даже когда их первая жалоба рассыпалась.

Они пошли дальше — умнее и грязнее.

Сначала они попытались ударить по школе. Через подставных родителей они начали собирать прошения о том, что в школе плохое влияние, магические фокусы, детей учат не тому. Они хотели добиться официальной проверки, а проверка — это повод закрыть занятия на время. А время — это деньги и репутация.

Потом они попытались ударить по банку. Через знакомого клерка они пытались задерживать переводы и создавать видимость финансового хаоса: у них не сходятся счета, значит, они воруют. Эдмунд поймал это и поднял шум, и клерка сняли, но попытка была.

Потом — самое мерзкое — они попытались ударить через детей.

Они подослали человека в деревню, чтобы тот подговорил местных мальчишек устроить случайный скандал на дворе школы: драку, обвинение, крик там разврат. Им нужно было не доказательство, а картинка. Любая картинка, которую можно донести до магистрата: посмотрите, что творится.

Но у Кэролайн уже была охрана. И у неё был порядок. И у неё был я.