Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 40.

Рик.

Я шёл по улице от магистрата к конторе — короткой дорогой через торговые ряды. День был серый, сырой, люди толкались, ругались, пахло мокрой шерстью и дымом. Я думал о деле: о показаниях, о подписи, о том, как правильно подвести цепочку к тем, кто наверху. Обычная работа.

И вдруг увидел её.

Кэролайн стояла у лавки с бумагой, с корзиной в руке. Она всегда держалась прямо, даже когда была усталой. Даже когда вокруг шум. И именно поэтому её видно сразу — как ровную линию среди кривых.

А рядом с ней стоял мужчина.

Лощёный. Слишком чистый для этой улицы. В пальто с меховым воротником, в перчатках, с улыбкой, которая не касается глаз. Таких я видел сотни: бароны, господа, уважаемые. Они умеют говорить мягко и давить так, что человек сам начинает извиняться за своё существование.

Он держал в руках букет. Цветы были не дешёвые — свежие, яркие, явно купленные не на последние деньги. Он протягивал их Кэролайн с таким видом, будто делает ей честь.

И вот тут внутри меня что-то царапнуло.

Глупо. Неуместно. Непрофессионально.

Она мне никто, сказал я себе. Мы не в отношениях. Она свободная женщина. Я — следователь. Я должен пройти мимо.

Но царапнуло не спрашивает разрешения.

Я остановился. Посмотрел ещё раз — и увидел, что Кэролайн держится холодно. Она не улыбалась ему так, как улыбаются женщине, которой приятно. Она улыбалась так, как улыбаются человеку, которого нельзя послать грубо на улице, потому что это вызовет шум.

А он, похоже, шум и хотел.

Я подошёл.

— Госпожа Вейланд, — сказал я спокойно, официально, как будто это просто встреча.

Кэролайн повернула голову. В её глазах мелькнуло облегчение — едва заметное, но я увидел. И от этого моё внутреннее царапнуло стало глубже.

— Господин Хальмер, — ответила она ровно. — Добрый день.

Мужчина с букетом тут же развернулся ко мне, оценивая. Улыбка у него стала чуть шире, чуть наглее.

— О, — протянул он. — Магистрат. Как интересно.

Я посмотрел на него так, как смотрят на подозреваемого, который ещё не понял, что уже в деле.

— С кем имею честь? — спросил я.

Он чуть приподнял подбородок.

— Барон Эдгар де Лонвиль, — произнёс он так, будто это должно было заставить меня отступить.

Я кивнул.— Барон. — И добавил ровно: — Вы мешаете госпоже Вейланд?

Кэролайн не сказала да. Она вообще редко жалуется. Но её молчание было достаточным.

Барон усмехнулся.

— Я дарю цветы. В нашем мире это называется ухаживанием, господин следователь. Или у вас в магистрате уже и это запрещают?

— В магистрате запрещают преследование, — ответил я. — И давление. И попытки использовать статус, чтобы получить то, чего вам не дают добровольно.

Кэролайн слегка напряглась рядом — я почувствовал это. Она не любила, когда я режу словами. Но иногда иначе нельзя.Барон посмотрел на меня с ленивым презрением.

— Вы слишком серьёзны. Я всего лишь проявляю внимание к прекрасной женщине. — Он снова повернулся к Кэролайн и протянул букет ближе. — Возьмите, Кэролайн. Вы заслуживаете, чтобы вам дарили цветы, а не бумаги.

Я увидел, как у Кэролайн дрогнула челюсть. Не от радости — от раздражения.

— Я не просила цветов, барон, — сказала она холодно. — И не нуждаюсь в них.

Барон сделал вид, что не услышал отказ.

— Вы просто устали. Вам нужен отдых. И мужчина, который…

— Хватит, — сказал я.

Барон поднял бровь.

— Вы говорите так, будто вы её муж.

Кэролайн резко посмотрела на меня — предупреждающе. Мол: не делай глупостей.

И я, чёрт возьми, сделал бы. Но я сдержался. Потому что у меня действительно не было права.

— Я не её муж, — сказал я спокойно. — Я человек, который не любит, когда женщину загоняют в угол под видом комплиментов.

Барон усмехнулся и сделал шаг ближе ко мне.

— Тогда, господин следователь, вам стоит заняться преступниками, а не чужими букетами.

Я наклонился к нему чуть ближе, чтобы он услышал только меня.

— Я и занимаюсь преступниками, — сказал я тихо. — И если вы продолжите преследовать госпожу Вейланд, вы станете моей работой. Не как букет. Как дело. Вам понятно?

Его улыбка впервые дрогнула. Он быстро оглянулся — люди, лавки, свидетели. И понял, что я не шучу.

— Какая грубость, — выдавил он.

— Какая ясность, — ответил я.

Кэролайн наконец сказала:

— Барон, оставьте меня. Я занята.

Он ещё секунду стоял, будто решая, как сохранить лицо. Потом резко сунул букет в руки своему слуге, который стоял в стороне (я даже не заметил его сразу), и бросил:

— Вы ещё пожалеете о своей холодности, госпожа.

И ушёл.

Кэролайн выдохнула медленно, как будто держала дыхание весь разговор.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Он давно так? — спросил я.

— Появился недавно, — ответила она. — Слишком “случайно”.

Я кивнул. Значит, не просто ухажёр. Значит, чей-то инструмент. Это я запомнил.

Мы пошли рядом несколько шагов.

— Я не люблю, когда ты вмешиваешься, — сказала она спокойно, но я слышал в голосе напряжение. — Это может создать…

— Проблемы, — закончил я.

— Да.

Я посмотрел на неё.

— А я не люблю, когда красивых трогают женщин, — ответил я. — Это создаёт другие проблемы.

Она посмотрела на меня внимательно — и ничего не сказала. Но в её взгляде было что-то тёплое. Совсем чуть-чуть.

И вот тогда я понял: то, что я почувствовал, когда увидел букет в руках этого хлыща, — это не просто раздражение.

Это была ревность.

Глупая. Непозволительная. Не имеющая права на существование.

И всё равно — настоящая.

Вечером я сделал то, что считал смешным и одновременно необходимым: купил цветы.

Не один букет. Огромный.

Такой, который невозможно держать между делом. Такой, который говорит: я увидел, я заметил, ты не одна.

Я сам не знал, зачем. Я не был её мужчиной. Я не имел права. Но внутри меня горела эта искра — ревности и желания защитить, и я не смог её погасить.