Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 43.

Кэролайн.

После того вечера в ресторане мне казалось, что я должна проснуться. Не потому что было слишком хорошо, а потому что это было слишком… человеческое. Я так долго жила в режиме держать, что простое ощущение принятия — без условий, без проверки, без долга — казалось чем-то почти неприличным.

Рик проводил меня до экипажа молча. Мы ехали обратно по тёмным улицам, и снег под колёсами шуршал так спокойно, будто в мире не бывает поджогов, жалоб и тюрем. Я смотрела в окно и думала: вот если бы я была обычной женщиной, я бы сейчас размышляла о том, как он смотрел, о том, что сказала его мать, о том, понравилась ли я его сестре. И я действительно размышляла — но поверх этих мыслей всё равно лежал другой слой: завтра уроки, завтра огород, завтра заказ, завтра проверка по делу.

Рик будто прочитал это по моему лицу.

— Завтра вы снова будете делать вид, что вы не устали, — сказал он тихо.

— А вы завтра снова будете делать вид, что вы не живой, — ответила я.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было облегчение.

— Значит, мы квиты.

Когда мы подъехали к особняку, у ворот стоял Брант — охрана работала чётко. Свет в окнах горел мягко, тёпло. Дом ждал меня. И когда я вошла, в коридоре уже стояли девочки — как всегда, слишком внимательные.

— Ну? — шёпотом спросила Лора, сияя.

— Тихо, — сказала Сесиль, но сама смотрела так, будто ей тоже важно.

Я сняла плащ, повесила его и сказала:

— Всё хорошо. Идите спать.

— Она улыбается, — прошептала Марта, и я услышала.

Я не стала спорить. Я действительно улыбалась.

Но стоило мне подняться в кабинет и открыть папку с бумагами, как улыбка исчезла. Потому что на столе лежало письмо от Эдмунда: Нужно обсудить. Срочно.

Я нашла его внизу, в его кабинете. Он выглядел собранным, но по глазам было видно: новости неприятные.

— Они не остановились, — сказал он без предисловий.

— Кто они? — хотя я и так знала.

— Ваши родственники, — ответил Эдмунд. — И родственники Марты. Они теперь действуют вместе. И делают ставку на то, что вы“слишком много на себя взяли. Они пытаются собрать подписи под прошением о проверке школы.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Подписи деревенских? — спросила я.

— Да. Через страх, — сказал Эдмунд. — Им говорят: Вейланд держит магию и мальчиков вместе с девочками. Это разврат. Это опасно. Ваших детей испортят. И… некоторые слушают.

Я стиснула зубы.

— Что мы можем сделать?

Эдмунд поднял другую бумагу.

— Мы можем сделать то, что вы делаете лучше всего: показать правду. Не словами. Делом.Он помедлил и добавил:

— И ещё. Я получил информацию, что ваши родственники пытаются выйти на совет попечителей, который когда-то управлял пансионом, чтобы те вспомнили про учреждение и начали предъявлять претензии. Они ищут лазейки.

Я почувствовала, как у меня усталость превращается в злость.

— Пусть ищут, — сказала я. — Мы закроем.

— Мы закроем, — согласился Эдмунд. — Но вам нужно быть готовой к новому удару. Они теперь не хотят просто очернить. Они хотят забрать.

— Забрать что? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

Эдмунд посмотрел на меня прямо.

— Всё, дом, школу, мастерские, деньги. И… детей, — сказал он тише. — Потому что дети — это рычаг. Особенно девочки.

Я выдохнула медленно. В голове всплыла мысль, которая последние месяцы жила во мне всё настойчивее: пансион должен стать общим. Не по факту, а по закону. Чтобы мальчики не были нарушением. Чтобы школа имела статус. Чтобы дом был защищён не только охраной, но и формулировками.

— Эдмунд, — сказала я. — Я хочу оформить пансион как смешанное учебное учреждение. С проживанием. И с отдельными правилами для мальчиков и девочек. Чтобы никто не мог сказать это незаконно.

Эдмунд не удивился.

— Я ждал, что вы это скажете, — ответил он. — Это возможно. Но будет сопротивление. И вам понадобится поддержка.

— Леди Аделаида, — сказала я.

— Да, — кивнул Эдмунд. — И, возможно, семья Хальмеров тоже. Они не высший свет, но они уважаемые. А главное — Рик в магистрате.

Я почувствовала, как имя Рика прозвучало внутри иначе — не как следователь, а как опора. И мне стало одновременно тепло и страшно: опора — это привязанность, а привязанность могут ударить.

— Я не хочу втягивать его, — сказала я.

Эдмунд посмотрел на меня внимательно.

— Госпожа Вейланд, — сказал он тихо. — Он уже втянут. Потому что он выбрал быть честным. А честных всегда втягивают.

Я не ответила. Потому что это было правдой.

Рик.

После ресторана я думал, что Кэролайн станет мягче. Хотя бы на день. Хотя бы на вечер. Но я знаю таких людей: они умеют улыбаться и одновременно держать в голове десять проблем. И чем больше они улыбаются, тем больше у них внутри напряжения.

Я хотел поехать к ней на следующий день просто так — без дела. Но не поехал. Потому что это было бы слишком. А слишком — значит опасно. Не для меня. Для неё.

И всё равно я был рядом. Через бумаги. Через проверки. Через людей.

Когда ко мне в магистрат принесли новое прошение — о проверке школы при пансионате Вейланд, — я сразу понял, откуда ветер. Формулировки были слишком грамотные для деревенских родителей. Подписи — настоящие, но собранные под давлением. И за всем этим стояли те же фамилии, что уже мелькали в деле о поджоге.

Я вызвал к себе писаря, который принимал бумагу.

— Кто принёс? — спросил я.

— Представитель, — ответил тот. — Сказал, что “от лица обеспокоенных родителей”.

— Имя?

Писарь назвал имя. Я узнал его. Человек из круга Вейландов.

Я почувствовал злость. Не служебную. Личную.

Потому что это уже было не просто борьба за деньги. Это было желание сломать то, что Кэролайн построила. А значит — сломать детей.

Я начал действовать так, как умею: тихо и жёстко.