Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 44.

Родственники ударили в тот момент, когда мы меньше всего ждали удара: не кулаком и не огнём, а бумагой и правильными людьми.

Сначала всё выглядело как обычный шум — слухи в деревне, шёпот в городе, несколько обеспокоенных родителей, которые вдруг начали задавать одинаковые вопросы. Потом Эдмунд принёс мне копию прошения в магистрат: просьба о проверке школы при пансионате в связи с моральной угрозой и незаконным содержанием несовершеннолетних.

Формулировки были гладкие, грамотные, с правильными оборотами. Так деревенские отцы не пишут. Так пишут те, кто за деньги составляет бумаги, чтобы они звучали как закон.

Я сидела с этим прошением в руках и чувствовала, как по спине ползёт холод.

— Они хотят закрыть школу, — сказала я.

Эдмунд кивнул.

— Не сразу. Сначала проверка. Потом приостановка занятий до выяснения. Потом ещё одна проверка. Потом ещё. Это удушение. Они хотят, чтобы у вас не осталось сил. Чтобы вы начали оправдываться и терять репутацию.

— А если мы потеряем репутацию… — я не закончила.

— Тогда к вам перестанут вести детей, — тихо сказал Эдмунд. — И перестанут приезжать заказчики. И тогда вы не сможете платить людям. А без оплаты люди уходят. Так рушат учреждения.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь.

— Кто за этим стоит?

Эдмунд открыл другую папку.

— Ваши родственники. Вейланды. Они нашли лазейку: пытаются доказать, что часть земли, на которой стоит особняк и новые постройки, относится к спорному наследству вашего отца. Если им удастся запустить процесс, они смогут требовать либо долю, либо контроль, либо — самое мерзкое — признание ваших построек незаконными.

— Но дом куплен, — сказала я.

— Куплен, — подтвердил Эдмунд. — Но они пытаются сделать вид, что вы купили с нарушением, потому что деньги якобы нечистые. Отсюда и жалоба о мошенничестве. Они строят цепочку: если вы мошенница, значит, деньги сомнительные, значит, покупка сомнительная, значит, дом можно оспорить.

Я молчала. В голове было только одно: они хотят забрать всё.

И тут же всплыла другая мысль — страшная: если они доберутся до нас юридически, они доберутся и до детей. Потому что дети — самый слабый пункт. Их можно распределить. Их можно вернуть родственникам. Их можно передать опекунам.

Я встала.

— Мы не дадим им даже начать.

Эдмунд посмотрел на меня.

— Тогда нам нужно действовать быстро. И публично.

— Леди Аделаида, — сказала я.

— Да, — ответил Эдмунд. — И Рик.

Имя Рика прозвучало как удар сердца. Я не хотела втягивать его ещё глубже, но правда была простой: он уже был внутри этой войны. И он сам выбрал сторону.

Рик приехал вечером. Я не вызывала его — он приехал сам. И по его лицу я поняла: он уже знает.

— Прошение о проверке школы, — сказал он с порога.

Я кивнула.

— И попытка оспорить землю, — добавил он.

— Вы тоже знаете? — спросила я.

— Я знаю больше, — ответил он спокойно и прошёл в кабинет. — Они сделали ошибку.

— Какую?

Рик положил на стол лист бумаги.

— Они начали подкупать людей слишком грубо. И слишком уверенно. Один из обеспокоенных родителей пришёл ко мне сам. Не потому что он хороший. Потому что ему стало страшно: ему сказали подписать, а потом намекнули, что если он откажется, его лавку случайно проверят.

— Кто сказал?

Рик произнёс имя. Я узнала фамилию — один из тех, кто когда-то жил на землях моего отца, потом разбогател и считал, что теперь имеет право на всё.

— Это их связной, — сказал Рик. — И он не один. Но главное: теперь у нас есть свидетель, который готов дать показания, что подписи собирали под давлением и за деньги.

Я выдохнула.

— Этого достаточно?

— Для начала — да, — ответил Рик. — Но я хочу сделать так, чтобы они не просто отступили, а получили по рукам. Иначе они вернутся.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы готовы к шуму?

— У меня жизнь — шум, — ответила я.

Рик чуть усмехнулся.

— Тогда слушайте план.

Он говорил чётко, как человек, который выстраивает ловушку: мы не блокируем проверку в лоб — мы даём ей начаться, но под нашим контролем, мы заранее готовим книги учёта, банковские выписки, договоры — чтобы проверяющие не нашли ни одной дырки, мы собираем письма поддержки от благотворителей и заказчиков — не мы любим Вейланд, а мы жертвовали, мы видели, мы подтверждаем. Мы выводим на свет подкуп и давление: свидетель, запись разговора (если получится), показания деревенских людей, которых пытались заставить подписать, и главное — мы связываем это с делом о поджоге, чтобы показать магистрату: это не спор о школе, это организованное давление и попытка захвата.

— Они захотели сыграть в закон, — сказал Рик. — Мы сыграем лучше.

Я смотрела на него и понимала: вот почему рядом с ним мне спокойнее. Он не обещает, что всё будет хорошо. Он просто делает так, чтобы у врага не осталось ходов.

— Что мне делать? — спросила я.

— Делать то, что вы умеете, — ответил он. — Держать дом. И не сорваться.

— Я не сорвусь, — сказала я.

Он задержал взгляд на моём лице.

— Вы сорвётесь, если будете одна, — сказал он тихо. — Поэтому не будьте одна.

И это прозвучало не как совет следователя. Как что-то личное.

На следующий день Эдмунд начал собирать письма поддержки. Я написала леди Аделаиде — коротко, без паники, но ясно. Она ответила в тот же вечер: Я приеду завтра. И привезу ещё двоих.

Лея приехала тоже — сестра Рика. Она вошла в дом и сразу сказала:

— Я слышала, что они пытаются вас съесть.

— Пытаются, — ответила я.

— Тогда пусть подавятся, — сказала Лея спокойно и пошла в кабинет Эдмунда, будто это было её место.

Она помогала неожиданно полезным способом: она знала людей. Не самых высоких, но тех, кто умеет говорить в нужных кругах. Она сказала, что её мать уже поговорила с двумя женщинами, чьи мужья сидят в совете города, и что шум будет не только против нас, но и против тех, кто пытается давить.