Попаданка. Пансион Святой Агаты.

Глава 52.

Летняя ярмарка приближалась, а вместе с ней приближалось то, о чём я думала всё чаще: мы больше не просто делаем красивые вещи. Мы создали продукт. А значит, вокруг него начнут кружить те, кто не умеет создавать, но умеет отнимать.

После истории с бароном де Лонвилем и слухов о подделках Эдмунд пришёл ко мне вечером и сказал:— Нам нужен документ.

— Какой? — спросила я, хотя уже поняла.Он положил на стол листы.

— О неразглашении. О тайне производства. По всем мастерским: куклы, лепка, миниатюры, гравировка, травяные смеси доктора. Всё, что можно назвать нашим.

Я смотрела на бумаги и чувствовала странное сопротивление. Мне хотелось верить людям. Но жизнь научила: доверие без защиты — это приглашение к беде.

— Мы же не фабрика, — сказала я.

— Мы уже почти фабрика, — спокойно ответил Эдмунд. — Только добрая. А добрых грабят первыми.

Он был прав.

Мы составили документ вместе — я, Эдмунд и Рик. Рик настоял, чтобы формулировки были не по-домашнему, а так, как пишут в магистрате: чётко и без лазеек. Эдмунд добавил пункты о материальной ответственности. Я добавила то, что было важнее денег: запрет на использование знаний против пансиона и детей.

Документ назывался сухо: Соглашение о неразглашении и защите ремесленных методов Учебного дома‑пансиона Святой Агаты.

Самое сложное было не написать. Самое сложное было объяснить взрослым, что это не недоверие, а защита.

Я собрала персонал и старших учеников в большом зале — не всех детей, только тех, кто действительно участвовал в производстве: Розалин, Йонаса, Левана (мастера по лепке), доктора Фаррена, Бринн, Эстеллу, Орена Ласка, Нору как ученицу, Марту как ведущую по рисункам, и ещё пару старших, которые помогали в упаковке и учёте.

— Это не про то, что я вам не верю, — сказала я. — Это про то, что есть люди, которые будут пытаться купить ваши руки и ваши знания. И если вы однажды уйдёте из пансионата — вы уйдёте с ремеслом в голове. Но вы не уйдёте с нашим именем и нашими методами в чужие руки.

Розалин кивнула сразу.

— Правильно, — сказала она. — Я видела, как воруют выкройки. Сначала одну, потом все.

Йонас посмотрел на бумаги внимательно и спросил:

— А если ученик? Если Нора учится?

— Учится здесь, — ответил Эдмунд. — Под защитой этого договора. И если она когда-нибудь станет мастером, она будет иметь право на своё ремесло, но не право продавать секреты учреждения тем, кто захочет нас уничтожить.

Нора покраснела, но кивнула. Ей было важно услышать, что её не держат “навсегда”, но и не позволяют использовать дом как ступеньку для предательства.

Доктор Фаррен фыркнул:

— Тайны… Я и так молчу. Кто болтает про лекарства — тот убийца.

Леван, мастер по лепке, подписал спокойно. Он был из тех, кто понимает цену рецепта.

Орен Ласк подписал медленно, и потом сказал:

— Это правильно. Потому что у вас дети. А дети не должны платить за чужую болтовню.

Рик поставил подпись последним — не потому что сомневался, а потому что хотел убедиться, что всё оформлено законно.

— Теперь, — сказал он, — если барон или кто-то ещё попытается вытащить из вас секрет, это будет не слух. Это будет попытка нарушения договора и давления на учреждение.

Я выдохнула. Мы закрыли ещё одну дверь для тех, кто любит лезть в чужие дома.

За несколько дней до ярмарки к нам снова приехала леди Аделаида — и с ней муж. Лорд Ровенхарт был в этот раз ещё более деловым: он уезжал надолго, и было видно, что ему важно оставить за собой порядок.

Он прошёл по мастерским, посмотрел на упаковку, на куклы, на медальоны, на деревянные изделия, на коробочки с воздушной лепкой. И сказал коротко:

— Это продаётся.

Не красиво. Не милое. А продаётся. В его мире это было высшей оценкой: значит, вещь имеет ценность.

Потом он попросил поговорить со мной и Эдмундом отдельно.

Мы сели в моём кабинете, и он сказал:

— Я хочу взять с собой партию ваших изделий. В столицу. Там есть люди, которые покупают подарки не на ярмарках, а в домах. Им нужны вещи с историей. И с качеством.

Эдмунд тут же насторожился — он всегда настораживался, когда речь о больших кругах.

— Милорд, — сказал он, — мы можем оформить договор поставки, чтобы…

— Оформляйте, — спокойно ответил лорд Ровенхарт. — Я не беру на честном слове. Я беру официально. И плачу официально.

Я посмотрела на него и поняла: это не благотворительность. Это партнёрство. И это то, что делает нас сильнее: когда нас покупают не из жалости, а потому что товар хороший.

— Что именно вы хотите? — спросила я.

Лорд Ровенхарт перечислил, и список был внушительный.

Леди Аделаида, сидевшая рядом, тихо сказала:

— Я говорила тебе, что это не просто пансион.

Лорд Ровенхарт кивнул.

— Я вижу.

Мы оформили договор через Эдмунда, прописали объёмы, сроки и оплату. Лорд Ровенхарт оставил аванс — такой, что у Бринн потом дрожали руки, когда она пересчитывала.

— Это… это на полгода муки, — прошептала она.

— Это на полгода спокойствия, — ответила я.

Когда лорд Ровенхарт уезжал, дети выстроились во дворе — не по приказу, а потому что Киллиан хотел попрощаться красиво. Лорд посмотрел на них, на наш дом, на стройку нового крыла и сказал мне перед посадкой в экипаж:

— Вы делаете то, что обычно делают государства. Только без армии. Это редкость. Берегите себя.

Я кивнула.

— Берегу. Теперь — да.

Он уехал, а мы остались с заказом, с ярмаркой и с ощущением, что наш маленький Дом у леса начинает выходить за пределы площади.

И это означало одно: нам придётся быть ещё аккуратнее. Ещё честнее. Ещё сильнее.

Потому что чем дальше летит светлячок, тем больше тех, кто хочет поймать его в ладонь и раздавить — просто чтобы доказать, что он не должен светить.

И она в этот раз началась для нас не с тревоги, а с привычной деловой суеты. Мы уже знали, как ставить стол, как раскладывать товар, как держать детей рядом и не дать толпе разнести их по углам. Мы уже знали, что первые покупатели будут смотреть, вторые — торговаться, а третьи — покупать молча. Мы знали, где могут украсть, где могут задеть словом, где может начаться драка.