Попаданка-парфюмер: Яд и розы для князя!

Глава 1. Двенадцатый флакон

- Майя Сергеевна, дверь заклинило!

Голос Лизы пришел из-за молочного стекла, уже почерневшего по краям. Внутри моечной горел спирт. Он не чадил, как дерево, а стелился по столам низким голубым пламенем, почти красивым, если забыть, что за дверью задыхалась двадцатидвухлетняя девочка.

Я сорвала со стены пожарное покрывало и обмотала им предплечья.

- Отойди от двери, Лиза. К дальней стене.

- Там канистры!

Я знала. Три канистры пищевого спирта для настоек, коробка с пробниками и новый вытяжной шкаф, за который мы еще не выплатили половину кредита. Огонь выбрал себе помещение с хорошим меню.

Пожарные уже ехали, но аварийный выход не открывался без ключа, оставшегося у Лизы на столе. Я взяла металлический табурет и с третьего удара выбила молочное стекло.

Жар опалил лицо. Лиза сидела на полу между мойкой и шкафом, прижав обожженную ладонь.

- На четвереньки. Дыши у пола.

Я подхватила ее и довела до запасной двери. Рычаг заклинило, пришлось дважды ударить ногой. Снаружи Лизу приняли коллеги.

За моей спиной лопнула первая канистра. Пламя стало белым.

Боли я не запомнила. Остался запах раскаленного спирта, плавящегося пластика и дамасской розы из разбитых пробников. Наша новая композиция должна была называться «После дождя». Смешно. Дождя не случилось.

Потом кто-то положил мне под нос горький миндаль.

Я отвернула голову.

Кожа на шее натянулась, и только тогда я поняла, что сижу. Запястья были привязаны к подлокотникам грубой веревкой. Под лопаткой давил узел платья. Во рту стоял вкус железа и старой воды.

- Очнулась, - сказал мужчина.

Голос был незнакомым. Не Лиза, не пожарный, не врач.

Я открыла глаза.

Передо мной тянулся длинный стол, застеленный серой парусиной. На нем в ряд стояли двенадцать флаконов. За столом возвышались деревянные ящики с таможенными клеймами, рулоны ткани и бочки под веревочными сетками. Свет падал из узких окон под самой крышей. За щелями ворот белела полоска утра.

Люди вокруг носили суконные мундиры, высокие воротники и форменные фуражки. У ближайшего мужчины на поясе висела сабля, а на усах блестели капли пота.

Я посмотрела на свои руки.

Они принадлежали не мне.

Пальцы были тоньше, ногти коротко обломаны, кожа на ладонях огрубела от спирта и щелочи. На основании большого пальца белел старый ожог в форме неровного полумесяца. Рукав темного платья заканчивался засаленной манжетой. Ни часов, ни обручального кольца, которое я сняла еще восемь лет назад, ни свежих ожогов.

Зато вокруг запястий темнели следы железа.

- Леокадия Рокотова, - произнес тот же голос. - Вы умеете выбирать время. Еще четверть часа, и пришлось бы проверять товар без вас.

Я подняла взгляд.

Мужчина стоял у двенадцатого флакона. Высокий, сухощавый, в светлом дорожном сюртуке, который сидел без единой лишней складки. На правой манжете виднелось темное пятно машинного масла. Волосы на висках тронула ранняя седина, хотя ему было немногим больше сорока. Лицо не показалось ни красивым, ни холодным. Оно было усталым и слишком собранным для человека, который пришел поговорить с привязанной женщиной.

- Где я? - спросила я.

Голос оказался ниже моего и хрипел после долгого молчания.

Усач возле стены усмехнулся.

- На таможне, душегубица. Не в столичном салоне.

Мужчина у стола не улыбнулся.

- Сиверский порт. Вас сняли с каторжного этапа по моему требованию.

Каторжного.

Я провела языком по внутренней стороне щеки. Слева нашелся незаживший порез. Голова работала удивительно ясно, будто пожар, чужое тело и склад в прошлом были не катастрофой, а слишком сложной задачей на собеседовании.

- По какому обвинению?

Усач сделал шаг ко мне.

- Она еще издевается, ваше сиятельство.

Вот и титул.

Мужчина поднял два пальца, останавливая его.

- Вы осуждены за умышленное изготовление опасного состава, тяжкий вред здоровью княжны Зиновии Крушинской, гибель работницы Пелагеи Ждановой и кражу промышленных формул. Приговор вступил в силу девять месяцев назад.

Имя Крушинской он произнес иначе. Не громче, просто челюсть на секунду стала жестче.

- Зиновия ваша родственница?

- Сестра.

Я посмотрела на веревку, затем на флаконы.

- А вы тот, кто добился приговора.

- Я собрал доказательства.

- Разница существует.

Усач снова дернулся, но князь обошел стол и остановился в двух шагах. От его одежды пахло дорогим табаком, дорожной пылью и едва заметной лавандой. Под лавандой пряталась медь. Не монета, а нагретый металл и машинное масло. Человек работал с механизмами сам или слишком любил ходить рядом с работающими людьми.

- Меня зовут Северин Крушинский, - сказал он. - Не притворяйтесь, будто слышите впервые.

Я и не притворялась. Просто впервые слышала.

Он взял деревянными щипцами один из флаконов и повернул к свету. Стекло было прозрачным, с легкой зеленью. На серебристой этикетке темнела надпись: «Полуночная роза. Дом Леокадии Рокотовой».

- Вчера эти духи задержали в партии французского мыла, - продолжил Северин. - Три ящика. Печать ваша. Формула ваша. Изготовитель не указан.

- Если девять месяцев я провела в тюрьме, партия не моя.

- Вы могли передать рецепт сообщнику.

- Могла. Тогда зачем вытащили меня с этапа?

Он не ответил сразу.

За столом топтался молодой таможенный писарь с чернильным пятном на пальце. Рядом с ним полноватый служащий раскладывал бумаги и все время поглядывал на флаконы. Видимо, князю требовалось не признание. Ему требовался нос осужденной парфюмерши.

- Среди двенадцати образцов есть один из задержанной партии, - сказал Северин. - Остальные взяты из запечатанного архива мануфактуры. Найдите подделку.

- Связанными руками?

- Ваши руки мне пока не нужны.

Это было сказано ровно, без удовольствия от унижения. От такого тона становилось хуже. Кричащего человека можно переждать. Этот уже все решил.