Попаданка: Репутация исчадия ада

Глава 12. На пепелище лжи

Следующие несколько дней Луиза провела в состоянии глубокого ступора. Она выполняла простейшие действия механически: ела, пила, подкладывала дрова в камин. Но внутри царила пустота, более леденящая, чем северный ветер. Риана исчезла. Годрик, узнав о случившемся, лишь хмыкнул и прислал для «помощи» немую девочку-подростка из кухонной челяди, которая пугливо шарахалась от любого взгляда.

Одиночество стало абсолютным, но теперь оно было иным. Раньше Луиза чувствовала себя невинной жертвой в заточении. Теперь же она была добровольной затворницей, несущей бремя чужой, отвратительной вины. Каждый взгляд слуг, даже ставший мягче, она воспринимала как укор. Каждая крошка доброты как подачку, которую она не заслужила.

Однажды утром, когда немота-служанка принесла завтрак, Луиза заметила на подносе, рядом с миской, маленький, грубо вырезанный из дерева цветок. Простой, неумелый, но сделанный с очевидной заботой.

Она взяла его в руки. Кто? Зачем? Может, дочь того крестьянина? Или сама девочка? Это больше не имело значения. Раньше такой жест наполнил бы ее теплом. Теперь он обжигал. Она не заслуживала этой доброты. Она была обманщицей, занявшей место другого человека, пусть и дурного.

Она положила цветок на каминную полку и отвернулась.

Вечером того же дня, разжигая огонь, она заметила, что одно из поленьев подозрительно легкое. Присмотревшись, она увидела, что оно полое внутри. Внутри что-то брякнуло. Сердце ее екнуло. Руки сами потянулись к полену. Внутри лежала маленькая, истончившаяся от времени книжечка в кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков.

Сердце заколотилось. Дневник? Настоящей Элианы?

Дрожащими пальниками она открыла его. Страницы были исписаны изящным, летящим почерком, который резко контрастировал с мрачным содержанием.

«…Кассиан снова весь вечер говорил о границах и долге. Скучища смертная. Я бросила ему в лицо бокал с вином. Его лицо! Он выглядел так, будто хотел меня придушить, но не посмел. Никогда не посмеет. Он слишком честен для этого. Слишком «благороден». Какой фарс…»

«…Риана сегодня принесла восхитительную сплетню о том, как бедный маркиз де Вальер якобы упал с лошади, будучи пьяным. Я обязательно поделюсь ею завтра на приеме. Посмотрим, выдержит ли мой «благородный» муж и это. Он так дорожит памятью этого неудачника…»

«…Он осмелился приказать мне не появляться на балу в том платье! Сказал, что оно слишком откровенное. Я надела его специально и танцевала с графом де Санше. Я думала, Кассиан лопнет от злости прямо там. О, какое это наслаждение, видеть, как трескается его железная маска…»

Луиза лихорадочно перелистывала страницы. Каждая строчка была наполнена ядом, самовлюбленностью и жестоким, расчетливым удовольствием от причинения боли. Это не была «сильная женщина», боровшаяся с тираном. Это была испорченная, жестокая эгоистка, находившая радость в унижении собственного мужа.

И Риана… Риана была ее верной помощницей, ее вдохновительницей.

Последняя запись была датирована днем их роковой ссоры.

«…Сегодня я перейду все границы. Публично и при всех. Я расскажу анекдот о том, как его драгоценный маркиз де Вальер на самом деле бежал с поля боя. Посмотрим, выдержит ли его «честь» это. Если он посмеет тронуть меня… тем лучше. Весь город узнает, как герцог де ла Марк поднял руку на женщину. Наконец-то я увижу в его глазах не холод, а настоящий огонь. Даже если это будет огонь ненависти. Это лучше, чем ничего…»

Книжечка выпала из ослабевших пальцев Луизы и с глухим стуком упала на пол. Она стояла, прислонившись к холодной стене, и ее тошнило. Теперь она знала всю правду. Без прикрас. Без оправданий.

Она подняла взгляд на запертую дверь. Кассиан… он знал. Он знал все это. Он видел эту запись? Или просто слышал эту чудовищную ложь из ее уст? И все же… он не поднял на нее руку. Он не унизил ее публично. Он просто… изгнал, обезвредил. Защитил свою честь и память друга единственным доступным ему способом.

И она, Луиза, в их первую встречу кричала ему в лицо о ненависти. Обвиняла его в тирании.

Жгучий стыд перерос в нечто иное. В острое, пронзительное сожаление. И в странное, непонятное чувство к этому суровому, молчаливому мужчине, который прошел через все это и не сломался, не опустился до ее уровня, а просто… удалил яд из своей жизни.

Она подошла к камину, где весело потрескивали новые поленья. Она взяла книжечку. Один взмах и правда о той, кем она была, обратится в пепел. Но нужно ли это?

Она сжала переплет в руке. Нет. Сжечь, значит снова спрятаться. Убежать, а она не имела на это права.

Она опустилась на колени перед очагом, но не чтобы бросить дневник в огонь. Она положила его на каменный выступ, как улику. Как напоминание.

Она смотрела на пламя, и в ее глазах отражалась не только его рябь, но и новая, горькая решимость. Она не могла искупить вину Элианы. Но она могла перестать быть ее тенью. Она могла перестать быть пассивной жертвой обстоятельств.

Она поднялась с пола, отряхнула подол платья. Подошла к двери и постучала. Через мгновение в щели показался глазок, и дверь открыл Элиан.

— Ваша светлость? — он выглядел озадаченным.

— Элиан, — голос Луизы был тихим, но твердым, без прежней робости или надлома. — Передай Годрику, что я хочу работать.

Стражник уставился на нее, не понимая.

— Работать? Но…

— В саду, на кухне. Неважно. Я не могу сидеть в этой башне сложа руки. Я хочу быть полезной. Скажи ему это.

Она не просила. Она заявляла. Она больше не была ни жертвой, ни грешницей, искупающей вину. Она была просто человеком, который решил начать все с чистого листа. Даже если этот лист находился на дне глубокого, темного колодца.

Элиан, все еще ошеломленный, кивнул и закрыл дверь.

Луиза осталась одна. Но на этот раз одиночество не было пугающим. Оно было необходимым. Как тишина после бури. Она стояла, глядя на дверь, за которой лежал новый, неизвестный путь. Путь, на котором она шла бы одна, без чужих масок и чужих грехов. Просто как Луиза.