Попаданка: Репутация исчадия ада

Глава 15. Игра в правду

Присутствие Кассиана в поместье изменило все, не сдвинув при этом ни одного камня. Он не отменил ее заточение, не увеличил паек, не приказал утеплить башню. Формально все осталось по-прежнему. Но неформально… воздух стал гуще, насыщеннее, словно перед грозой.

Он не запирался в отведенных ему покоях — некогда охотничьих апартаментах хозяина, куда более комфортабельных, чем ее башня. Напротив. Он стал вездесущим. Он появлялся в оранжерее, когда она работала с Федериком, молча стоял в дверях, наблюдая, как ее пальцы, ставшие ловкими, пикируют рассаду. Он присутствовал в обеденном зале для прислуги, огромном, мрачном помещении с одним длинным столом и занимал его главу, в то время как она, по его же молчаливому приказу, сидела на своем прежнем месте в центре стола, под взглядами всей челяди.

Именно там, за обедом на третий день его пребывания, он начал свою «игру».

— Расскажи, — его голос, ровный и негромкий, разрезал привычный гул голосов, и в зале мгновенно воцарилась тишина. Все взгляды устремились на Луизу. — Как ты узнала, что шалфей и чабрец помогают от горловой лихорадки? В твоих… прежних интересах не было места знахарству.

Луиза, чувствуя, как под взглядами присутствующих у нее застывает кусок хлеба во рту, медленно опустила ложку. Она посмотрела на него через стол. Его лицо было невозмутимым.

— Я спросила у Федерика, — честно ответила она. — А он спросил у своей бабки-травницы. Мы просто передали ее знания.

— Герцогиня де ла Марк, — он отчеканил каждый титул, и они прозвучали как насмешка, — интересуется рецептами деревенских знахарок. Любопытно.

В его тоне не было открытой издевки. Было лишь холодное, настойчивое копание.

— Не герцогиня, — тихо, но четко парировала Луиза. За столом кто-то ахнул. — А узница. У узницы иные интересы. В частности, интерес не сойти с ума и быть хоть чем-то полезной.

На его губах дрогнула тень чего-то, что можно было принять за улыбку, если бы в его глазах не было льда.

— Полезной, — повторил он. — Ты считаешь, что пересадка гороха искупает публичное надругательство над памятью павшего солдата?

Удар был точным и безжалостным. Луиза побледнела, но не опустила глаз.

— Нет, — ответила она, и ее голос внезапно окреп. Внутри все горело. — Ничто не может этого искупить. И я не пытаюсь искупить это. Я пытаюсь просто… сажать горох. Потому что это честная работа и она не оставляет времени для дурных мыслей.

Он смотрел на нее, и в его взгляде снова мелькнуло то самое недоумение. Он ожидал оправданий, лжи, яда. Он получил простой, горький ответ.

Он не сказал больше ни слова, вернувшись к своей еде. Но его молчание было красноречивее любых слов. Он не отступил. Он собирал информацию.

Следующая атака произошла вечером. Он вошел в ее башню без стука, его новое правило. Она сидела у камина и пыталась починить прожженную дыру на своем плаще. Игла снова колола пальцы, работа шла медленно.

Он стоял над ней, наблюдая за ее неуклюжими движениями.

— Риана, — произнес он имя, и Луиза вздрогнула. — Где она? В донесениях говорилось, что она с тобой.

Луиза не подняла головы, продолжая водить иглой.

— Она ушла. Когда поняла, что я не оправдываю ее ожиданий.

— Каких ожиданий? — его тень на стене казалась огромной и грозной.

— Ожиданий ненависти, — Луиза отложила шитье и наконец посмотрела на него. Его лицо было освещено снизу огнем, отчего оно казалось еще более резким и загадочным. — Она хотела, чтобы я продолжила ее войну. Твою и ее. А я… устала от войн.

— Ее войну? — он мягко подхватил. — Разве это не была твоя война, Элиана? Твоя ненависть? Твои интриги?

Луиза встала, чтобы быть с ним на одном уровне. Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь парой шагов и пропастью взаимных обид.

— Я не могу ненавидеть за другого человека, Кассиан, — сказала она с предельной искренностью. — Даже если этот человек — я сама. Та, кем я была. Я не помню ее ненависти. Я не чувствую ее. Я чувствую лишь… усталость и сожаление.

Он шагнул ближе. Так близко, что она почуяла запах морозного воздуха, все еще цепляющий его плащ, смешанный с его собственным, суровым ароматом.

— Сожаление? — он прошептал, и в его шепоте впервые прозвучала опасная, змеиная нотка. — Ты сожалеешь? О чем? О том, что тебя поймали? О том, что я не сломался под грузом твоего презрения?

Они смотрели друг другу в глаза. В его — буря, которую она не могла до конца разглядеть. Гнев? Боль? Неверие?

— Я сожалею, — выдохнула она, чувствуя, как слезы подступают к горлу, но не позволяя им пролиться, — что кто-то, носящий мое лицо, причинил тебе такую боль. Я сожалею, что кричала тебе о ненависти, не зная правды. Я сожалею, что ты… что ты должен был пройти через все это.

Она видела, как его пальцы сжались в кулаки. Как мускулы на его челюсти напряглись. Он был так близко, что, казалось, еще мгновение и он ее придушит. Или…

Он резко отвернулся и ушел к двери. Его рука на щеколоде была белой от напряжения.

— Хорошо сыграно, — бросил он через плечо, и его голос снова был ровным и безжизненным. — Очень убедительно. Почти… искренне.

Дверь захлопнулась.

Луиза осталась одна. Дрожь, которую она сдерживала в его присутствии, наконец вырвалась наружу. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Это была пытка. Хуже, чем одиночество. Хуже, чем каторжная работа. Эта игра, где каждый ее честный ответ воспринимался как новая, более изощренная ложь.

Она подняла голову и утерла слезы. Нет, она не позволит ему сломать себя. Если он хочет правды, он ее получит. Всю. Даже ту, что ранит его самого. Даже ту, в которую он никогда не поверит.

Она подошла к камину и достала из тайной щели в камне ту самую маленькую книжечку — дневник Элианы. Она положила его на стол, рядом со своим шитьем. Пусть видит, пусть читает и пусть смотрит в лицо тому чудовищу, в которое она превратилась по его милости.

Игра только начиналась, но теперь у нее была своя карта. Самая страшная карта на свете — неприукрашенная правда.