Попаданка: Репутация исчадия ада

Глава 16. Призрак за столом

Следующие несколько дней Кассиан не появлялся. Луиза продолжала свой обычный ритм: оранжерея, обед, башня. Но его незримое присутствие витало в воздухе, делая каждый звук, каждый шаг за дверью потенциальной угрозой. Прислуга, включая Федерика и Марту, стала еще сдержаннее, словно боялась оказаться между молотом и наковальней.

На четвертый день он снова вошел в ее башню вечером. На этот раз его взгляд сразу упал на маленький, неприметный кожаный дневник, лежащий на столе рядом с ее шитьем. Он замер, его глаза сузились.

— Что это? — спросил он, его голос был низким и опасным.

— Правда, — просто ответила Луиза, не отрываясь от штопки носка. — Той, кем я была. Ты хотел докопаться до сути, так вот она.

Он медленно подошел к столу и взял дневник. Его пальцы сжали переплет так, что кожа затрещала. Он не открывал его сразу, а смотрел на него, словно на ядовитую змею.

— Где ты это взяла? — его вопрос прозвучал как обвинение.

— Мне подбросили. В дровах. Видимо, кто-то счел, что я должна знать, — она наконец подняла на него глаза. В них не было вызова, лишь усталая покорность судьбе. — Прочти, Кассиан. Прочти и скажи мне после этого, что мое «сожаление» — это игра.

Он откинул крышку дневника. Его глаза пробежали по первой же странице. Луиза видела, как его лицо, обычно такое непроницаемое, медленно меняется. Легкое презрение сменилось напряженным вниманием, затем губы сжались в тонкую белую линию, а в глазах вспыхнули знакомые ей по их первой встрече угли гнева. Но на сей раз гнев был смешан с чем-то еще — с болью, такой острой и свежей, будто раны вскрыли заново.

Он листал страницу за страницей, и с каждым прочитанным словом его осанка, всегда такая прямая, становилась все более жесткой, будто его заковали в невидимые доспехи. Он дошел до последней записи, до того дня. Он перечитал ее дважды. Потом медленно, почти механически, закрыл дневник.

Он не смотрел на нее. Он смотрел в стену, но видел, очевидно, нечто иное. Прошлое, публичный позор и глаза своего мертвого друга.

— Зачем? — наконец выдавил он, и его голос был хриплым, сорванным. — Зачем ты показываешь мне это? Чтобы продемонстрировать свое мастерство? Чтобы я увидел, как искусно ты могла лгать и манипулировать?

— Нет, — ее ответ был тихим, но абсолютно ясным. — Чтобы ты увидел, с кем ты имел дело. И понял, почему та женщина, что сидит перед тобой сейчас, не может быть ею. Потому что ни один человек, каким бы искусным актером он ни был, не смог бы вынести тяжести этих слов, зная, что они правда о нем самом. Это сломало бы его.

Он резко повернулся к ней. Его лицо было искажено гримасой ярости и страдания.

— Ты хочешь сказать, что это была не ты? — он засмеялся, коротко и горько. — Это твой почерк! Твои слова! Твои мысли!

— Моя рука, — поправила его Луиза. Она встала и подошла к нему, остановившись на почтительном расстоянии, но не отступая. — Но не моя душа. Я не помню, как писала это и я не чувствую той ненависти. Я читала это и меня рвало, Кассиан. Меня рвало от стыда и ужаса. Разве прежняя Элиана была бы способна на это?

Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала война. Логика, холодный рассудок, который годами выстраивал стену ненависти, сталкивался с необъяснимым, с тем, что он видел перед собой все эти месяцы. С мозолистыми руками, с тихим достоинством, с готовностью работать в грязи, с искренним сожалением, которое, как он теперь понимал, прочитав дневник, не могло быть наигранным. Никто не стал бы так искусно притворяться, чтобы в итоге просто сажать горох.

— Кто ты? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а растерянность. Глубочайшая, всепоглощающая растерянность.

— Я не знаю, — честно призналась Луиза. И это была чистейшая правда. — Я проснулась в этом теле, в этой опочивальне, за день до ссылки. Я ничего не помнила и единственным, кто предложил мне версию прошлого, была Риана. А ты… ты выглядел именно так, как она тебя описывала. Холодным тираном.

Он отшатнулся, словно от удара. Его взгляд стал остекленевшим.

— И ты поверила ей.

— Мне нечего было противопоставить ее словам. Только твое молчание и твое презрение.

Он медленно опустился на стул, тот самый, на котором она только что сидела. Он положил дневник на стол и уставился на него. Вся его мощь, его воля, его непоколебимая уверенность, казалось, испарились, оставив после себя лишь изможденного, сломленного болью мужчину.

— Все эти годы… — он начал и замолчал, сглотнув. — Я думал, я был уверен… что ты просто… зло. Испорченное, расчетливое, но… понятное. А это… — он ткнул пальцем в дневник. — Это необъяснимо.

В башне повисла тишина. Но на этот раз она не была враждебной. Она была тяжелой, горькой, но полной какого-то нового, хрупкого понимания.

Луиза не решалась говорить. Она наблюдала, как он борется с самим собой, с фундаментом своей реальности, который дал трещину.

Наконец он поднял на нее взгляд. И впервые она увидела в его серебряных глазах не лед, не гнев и не презрение, а боль. Чистую, незащищенную, человеческую боль.

— Что же нам теперь делать? — тихо спросил он. И это был уже не герцог, разговаривающий с узницей. Это был один потерянный человек, обращающийся к другому.

Луиза почувствовала, как в ее собственной груди что-то сжимается от жалости и чего-то еще, более сложного.

— Я не знаю, — повторила она. — Но, возможно… мы можем начать с начала. Не как герцог и герцогиня де ла Марк. А просто как Кассиан и Луиза.

Он долго смотрел на нее, а потом медленно, почти неверяще, кивнул. Это был не ответ. Это было признание. Признание того, что почва под ногами исчезла, и теперь им обоим предстоит искать новую опору вместе.