Попаданка: Репутация исчадия ада

Глава 21. Прикосновение к стали

Прошла неделя. Луиза пыталась загнать зародившееся чувство в самый дальний угол сознания, погружаясь в работу с почти маниакальным упорством. Она пропалывала грядки до тех пор, пока спина не отказывалась разгибаться, перечитывала самые сложные трактаты в библиотеке, пока слова не начинали расплываться перед глазами. Но стоило ей замедлиться, как в голове возникал его образ: профиль на фоне свинцового неба, усталые глаза в свете камина, его голос, произносящий ее имя.

Однажды после обеда, возвращаясь из оранжереи, она услышала из открытых дверей кабинета Годрика гневный, сдавленный возглас. Это был голос Кассиана. Такого яростного тона она не слышала от него с тех пор, как он прибыл в поместье.

— …ничего? Целая сеть шпионов, и вы не можете найти одну женщину? Она не могла испариться!

Луиза замерла, прижавшись к холодной стене коридора. Сердце ушло в пятки. Они искали Элиану и не могли найти. Значит, она действительно исчезла. Но куда?

— Ваша светлость, — послышался подобострастный, но твердый голос Годрика. — Мы обыскали все близлежащие земли, опросили каждого. Ни следов, ни слухов. Как будто ее и не было.

— Она была! — последовал глухой удар кулака по столу. — И она где-то есть! Или… — он замолчал, и в его паузе повис леденящий душу вопрос. Или она уже здесь?

Луиза не стала дожидаться продолжения. Она бросилась прочь по коридору, в свое единственное убежище — библиотеку. Она захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Страх, холодный и липкий, снова сжал ее горло. Они не нашли Элиану. А это значило, что угроза ее возвращения витала в воздухе, неосязаемая и оттого еще более страшная.

Дверь в библиотеку открылась. На пороге стоял Кассиан. Его лицо было бледным от сдержанного гнева, глаза горели.

— Ты слышала, — это было не вопрос, а констатация.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он вошел, захлопнул дверь и прошелся по комнате, его движения были резкими, неровными.

— Ее нет, — выдохнул он, останавливаясь посреди комнаты. Он смотрел на Луизу, но словно видел сквозь нее. — Нигде. Ни в столице, ни в поместьях ее семьи, ни в соседних королевствах. Она исчезла в ту же ночь, когда ты… когда «проснулась».

Луиза обняла себя за плечи, пытаясь согреться.

— Что это значит? — прошептала она.

— Это значит, — его голос стал тихим и опасным, — что я не могу быть уверен ни в чем. Ни в тебе, ни в ее исчезновении, ни в завтрашнем дне.

Он подошел к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение.

— Я не знаю, что делать с тобой, Луиза, — признался он, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую он никогда бы не показал другому. — Я не могу отпустить тебя. Не могу держать в заточении, видя… видя, кто ты есть на самом деле. Но я не могу и доверять тебе. Потому что если это игра, то она гениальна. А если нет… — он не договорил, но она поняла. Если нет, то его мир, построенный на ненависти к одной женщине, рухнул, и на его месте образовалась пустота.

Они стояли друг перед другом, и воздух между ними снова наэлектризовался. Но на этот раз это было не напряжение вражды, а нечто иное. Гораздо более острое и тревожное.

— Это не игра, Кассиан, — сказала она, и ее голос дрожал. Она подняла руку, медленно, давая ему время отступить, и коснулась тыльной стороной ладони его сжатого кулака. — Я бы не выдержала. Мое сердце… оно не умеет так лгать.

Его пальцы дрогнули под ее прикосновением. В его глазах бушевала буря. Недоверие боролось с отчаянной, запретной надеждой.

— Ты не понимаешь, — прошептал он, его голос сорвался. — Ты не понимаешь, что она сделала. Как она… все отравила. Каждое воспоминание, каждую мою надежду.

— Я понимаю, — тихо ответила Луиза. Ее пальцы мягко сомкнулись вокруг его кулака. — Я читала дневник. Я видела боль в твоих глазах. И мне жаль. Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Он зажмурился, словно от физической боли. Его другая рука поднялась и накрыла ее руку, прижимая ее к своему кулаку. Его прикосновение было твердым, почти грубым, но в нем не было жестокости. Была лишь давно сдерживаемая потребность в простом человеческом контакте.

— Луиза… — ее имя на его устах снова прозвучало как молитва и как проклятие одновременно.

Он наклонился, и его лоб коснулся ее лба. Дыхание смешалось. Она чувствовала исходящий от него жар, дрожь, проходившую по его телу. Это было не объятие. Это было падение. Двух одиноких душ, нашедших друг друга на краю пропасти.

— Я боюсь, — признался он шепотом, его губы почти касались ее кожи. — Боюсь поверить. Боюсь снова быть преданным.

— Я тоже боюсь, — прошептала она в ответ. — Боюсь прошлого. Боюсь будущего. Боюсь… того, что я чувствую.

Он оторвался от нее, его глаза были темными, почти черными от переполнявших его эмоций. Он смотрел на нее, словно видя впервые.

— Что ты чувствуешь? — его вопрос был выдохом.

Она покачала головой, слезы наконец вырвались наружу и покатились по щекам.

— Я не знаю. Но это не ненависть и не страх. Это… что-то, чего я не должна чувствовать. Ни к кому и особенно не к тебе.

Он провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезу. Его прикосновение было неожиданно нежным.

— Проклятие, — прошептал он. — Мы оба прокляты. Ее проклятием.

Но в его словах не было гнева. Была лишь горькая, общая для них судьба.

Он не поцеловал ее, не обнял. Он просто стоял, держа ее руку в своей, их лбы соприкасались, а слезы смешивались на их щеках. Это был не триумф. Не страсть. Это было капитуляция. Двух врагов, сложивших оружие перед лицом невыносимой правды: они нуждались друг в друге. В этом хаосе, в этой неразберихе, они были единственными, кто понимал боль другого.

И в этот миг тень Элианы, казалось, отступила. Не исчезла, нет. Но ее власть над ними ослабла. Потому что они нашли нечто более сильное, чем ненависть. Они нашли понимание. И это было страшнее любой лжи.