Попаданка: Репутация исчадия ада

Глава 22. Узы, сотканные из тишины

Они не говорили о случившемся. Не было ни объяснений, ни обещаний, ни даже прямых взглядов. Но что-то между ними сдвинулось необратимо, как тектоническая плита, породившая новый ландшафт.

На следующее утро Луиза пришла в оранжерею и обнаружила на своем обычном рабочем месте новый, прочный коврик для колен и пару кожаных перчаток, аккуратно свернутых рядом с лейкой. Федерик, ковыряя землю у дальних грядок, буркнул, не глядя на нее:
— Герцог распорядился. Говорит, руки герцогине портить негоже, даже если она сама этого хочет.

Она взяла перчатки. Кожа была мягкой, качественной. Это не была роскошь. Это была забота. Практичная, ненавязчивая, но забота.

В обеденном зале Кассиан уже сидел во главе стола. Когда она вошла, он не поднял на нее взгляд, продолжая разговор с Годриком о поставках зерна. Но когда она заняла свое место, он сделал небольшую паузу, давая ей освоиться, прежде чем продолжить. Маленький жест. Никто, кроме них, его не заметил. Но для Луизы он значил больше, чем любая речь.

После обеда он подошел к ней, когда она уже собиралась уходить.
— В библиотеке, — сказал он тихо, не смотря ей в глаза, — на верхней полке у окна. Там есть трактаты по медицине Просветления. Федор говорил, ты интересовалась лечебными свойствами пихты.

Он развернулся и ушел, оставив ее стоять с бешено колотящимся сердцем. Он не просто разрешил ей читать. Он слушал и запоминал.

Она отправилась в библиотеку и нашла указанные фолианты. Они были тяжелыми, пахнущими древней мудростью. Она устроилась в своем кресле и погрузилась в чтение. Через некоторое время дверь открылась, и вошел он.

Они не обменялись ни словом. Он прошел к своему столу, заваленному картами и отчетностями, и погрузился в работу. В библиотеке стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом его пера. Но на этот раз тишина не была неловкой. Она была… общей, наполненной. Они были вместе, каждый в своем мире, но связанные невидимой нитью молчаливого соглашения.

Так прошло несколько дней. Они существовали в этом странном, новом ритуале. Утренняя работа, общий обед, послеполуденные часы в библиотеке, где они молча делили одно пространство, дыша одним воздухом, изредка обмениваясь взглядами, которые говорили больше, чем слова.

Однажды вечером, когда сумерки уже сгустились и Луиза собиралась уходить, Кассиан поднял голову от бумаг.
— Оставайся, — сказал он. Его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Она замерла.
— Зачем?

— Мне нужно… проверить кое-что по старому гербовнику. Твои глаза лучше видят при свечах, — он указал на тяжелый фолиант на полке рядом с ней. Это была откровенная ложь, и они оба это знали.

Но она кивнула и принесла книгу. Она села рядом с его столом, не напротив, а сбоку, и открыла том. Они молча листали страницы, он свои отчеты, она геральдические символы, но напряжение между ними было осязаемым.

— Ты права, — внезапно произнес он, не глядя на нее.
— В чем? — удивилась она.
— В том, что сказала тогда. В библиотеке. О ее… отчаянии, — он отложил перо и наконец посмотрел на нее. Его лицо в свете единственной свечи на столе казалось изможденным и уязвимым. — Я перечитывал дневник. Не как доказательство вины, а как… хронику падения. И ты права, это был крик. Уродливый, жестокий, но крик. Я был слишком ослеплен гневом, чтобы это увидеть.

Луиза закрыла книгу.
— Ты не должен винить себя.
— Но я виню, — он встал и подошел к камину, в котором, как и в ее башне, тлело всего несколько поленьев. — Я был ее мужем. Я должен был… что? Узнать? Помочь? Вместо этого я отгородился стеной долга и презрения. И довел ее до того, что она возненавидела меня до безумия.

— Ты не довел ее, Кассиан. Она сама выбрала свой путь.
— А ты? — он обернулся к ней. — Ты выбрала свой? Или тебя привели на него против воли?

Это был главный вопрос. Вопрос, на который у нее не было ответа.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Но теперь это мой путь и я не хочу с него сходить.

Он смотрел на нее через полумрак комнаты, и в его глазах было столько боли и надежды, что у нее перехватило дыхание.
— А если она вернется? — прошептал он. — Что тогда, Луиза? Что будет с нами?

Слово «нами» повисло в воздухе, такое же хрупкое и неверное, как и все, что было между ними.

— Я не знаю, — повторила она, вставая и подходя к нему. Она остановилась в шаге, не решаясь прикоснуться. — Но я знаю, что сейчас я здесь и я не она.

Он протянул руку и медленно, будто боясь спугнуть, коснулся пряди ее волос, выбившейся из косы.
— Я знаю, — прошептал он. — Я пытаюсь это помнить каждую секунду.

Его пальцы скользнули по ее щеке к подбородку, мягко принуждая ее поднять взгляд.
— Это безумие, — сказал он, и его губы тронула горькая улыбка.
— Да, — согласилась она, чувствуя, как дрожь пробегает по ее коже от его прикосновения.
— Я не могу обещать тебе ничего, — предупредил он, его глаза были серьезны. — Ни безопасности, ни будущего, ни даже своей верности, пока не узнаю, что случилось с ней.
— Я ничего и не прошу, — ответила она.

И это была правда. В этот момент ей не нужно было ничего, кроме этого прикосновения, этой тишины, полной невысказанных слов, и этого взгляда, в котором она видела не герцога и не тюремщика, а просто человека. Такого же потерянного, как и она.

Он не поцеловал ее. Он просто стоял, держа ее лицо в своих руках, а она закрыла глаза, позволяя этому миру, состоящему из его тепла, его дыхания и тяжести их общего прошлого, поглотить ее.

За стенами библиотеки бушевал северный ветер, предвещая новую бурю. Но здесь, в этой комнате, царил хрупкий, выстраданный покой. Покой двух одиноких душ, нашедших пристанище друг в друге посреди хаоса, который они называли своей жизнью.