Попаданка: Седьмая паутина

Перемещение

Кондиционированная прохлада библиотеки Гейзеля, почти стерильная в своей бесшумной настойчивости, обволакивала шестой этаж ровным, лишённым какого бы то ни было запаха гулом. Ада Криг сидела в своём излюбленном углу, у огромного, во всю стену, окна, за которым медленно угасал калифорнийский закат, и смотрела на раскрытую страницу, уже не пытаясь вникнуть в сухой латинский текст. Глаза, ярко-зелёные, сейчас подёрнутые той особенной, туманящей рассудок усталостью, которая бывает только после многочасового чтения при искусственном свете, бесцельно скользили по строкам хроники четырнадцатого века, а мысли, словно крошечные, невесомые частицы, кружились где-то далеко, цепляясь за обрывки дневных разговоров, за недописанный абзац собственной диссертации, за монотонный, убаюкивающий шум океана, который она слышала сегодня утром во время своей обычной пробежки вдоль побережья. Перед ней на столе, покрытом дешёвым, вытертым до блеска пластиком, лежала увесистая монография «Роберт Брюс: король-изгнанник», раскрытая на главе, описывавшей самую тёмную, самую безнадёжную зиму в жизни будущего короля, — зиму после рокового поражения при Метвене. Пальцы правой руки, тонкие и бледные, с обкусанным от нервного напряжения ногтем на указательном, машинально поглаживали шершавый, чуть волнистый край старинной бумаги, осязая каждую микроскопическую неровность.

Слева от книги громоздилась неровная стопка других трудов, её верных спутников на последние шесть лет: «Войны за независимость Шотландии: тактика и стратегия», «Повседневная жизнь средневекового Хайленда», потрёпанный сборник гэльской поэзии тринадцатого столетия, карты, ксерокопии документов из архивов Дарема и Эдинбурга — весь её интеллектуальный багаж, расползшийся по столу, словно выпотрошенное нутро огромного, знающего зверя. Ада любила этот стол, любила это место, где привычные запахи пыли и старой бумаги смешивались в неповторимый, успокаивающий коктейль, где царила та особая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только приглушённым цокотом клавиатур да редким шёпотом таких же, как она, полуночников. Но сегодня всё было иначе. Внутри неё, где-то под ложечкой, поселилось сосущее, беспокойное чувство, которое она не могла ни определить, ни прогнать. Диссертация, её главный труд, почти завершённый, почти готовый к защите, вдруг показался ей карточным домиком — красивым, выверенным, но построенным на зыбком, эфемерном фундаменте чужих слов.

Она вновь и вновь возвращалась мыслями к главной загадке, мучившей её последние месяцы. Кем был Роберт Брюс на самом деле — не как исторический персонаж, не как символ национального возрождения, а как человек из плоти и крови? Все источники, которые она перелопатила, сухо сообщали даты битв, перечисляли имена соратников и врагов, фиксировали политические альянсы и разрывы, но никто не рассказывал, что он чувствовал, когда прятался в пещерах, пил дождевую воду из расколотого камня и слышал за спиной дыхание голодных гончих. Никто не описывал, как темнели его глаза в гневе или как он смотрел на того, кому безоговорочно доверял. Историки были безжалостны в своей объективности, и эта безжалостность теперь казалась Аде почти предательством по отношению к живому человеку. Ей нужно было нечто большее, чтобы поставить последнюю точку, — не факт, а понимание. И это понимание, как назло, ускользало, таяло, словно мираж над раскалённым шоссе.

Она тяжело вздохнула, провела ладонью по тёмно-каштановым волосам, убирая пряди, выбившиеся из небрежного пучка, за ухо, и вновь склонилась над книгой, подперев голову рукой. Лампы на столах горели мягким, желтоватым светом, воздух вокруг сгустился до почти осязаемой плотности, а строки латинского текста, чёткие и строгие, начали расплываться, сливаясь в мутные серые полосы. Веки, тяжёлые, словно налитые свинцом, предательски смыкались. Ада боролась с дремотой, пыталась встряхнуться, ущипнуть себя за запястье, но усталость, накопленная за недели недосыпа, оказалась сильнее. Последней осознанной мыслью была дурацкая, совсем не научная фраза, произнесённая кем-то из коллег в курилке: «Иногда, чтобы понять прошлое, нужно в нём проснуться». Она усмехнулась про себя этой глупости, и сознание погасло, словно лампочка, которую выключили одним щелчком.

Пробуждение не имело ничего общего с тем медленным, постепенным возвращением в реальность, которое бывает по утрам. Здесь не было ни мягкого, разгорающегося света, ни привычного гула. Вместо этого на неё обрушился запах. Густой, многослойный, ошеломляюще сильный запах сырой, прогретой солнцем земли, смешанный с горьковатым ароматом раздавленной травы, сладковатым духом полевых цветов и отдалённой, но отчетливой едкой нотой дыма, тянущегося откуда-то издалека. Этот запах был настолько чуждым, настолько не вписывающимся ни в один из известных ей контекстов, что Ада резко, одним испуганным движением, распахнула глаза и тут же зажмурилась, ослеплённая потоком яркого, безжалостного солнечного света, ударившего прямо в лицо. Голова немедленно закружилась, желудок сжался в тугой, тошнотворный комок, а тело, всё, от пяток до макушки, пронзила мгновенная, паническая дрожь узнавания — нет, не узнавания, а какого-то глубинного, животного осознания полного, катастрофического несоответствия.

Она лежала на чём-то жёстком и предательски неровном. Каждый крошечный камешек, каждая сухая веточка, каждая колючая травинка впивались в спину сквозь тонкую ткань свитера, причиняя не боль, но то самое вездесущее, неотступное неудобство, которое исключает даже тень сна. Ладони, которые она инстинктивно выбросила вперёд, опираясь о землю, ощутили не гладкий пластик столешницы, а прохладную, колкую, живую траву, которую можно было мять, рвать, нюхать. Сердце пропустило неровный, гулкий удар, а затем забилось где-то у самого горла, быстро и оглушительно, заглушая все прочие звуки. Она села одним судорожным рывком, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и мир, который мгновение назад был лишь хаотичным набором ошеломляющих ощущений, стремительно обрёл чёткость и неправдоподобную, почти сверхъестественную яркость.