Попаданка Шут

Пролог для покойницы

В книгах казни описывают торжественно. Чёрные плащи палачей, барабанная дробь, последнее слово благородного героя, который умирает красиво — желательно в профиль, с гордо поднятой головой и ветром, развевающим волосы. Толпа рыдает. Автор срывает гонорар.

Моя смерть выглядела совершенно иначе.

Никаких чёрных плащей. Никакой барабанной дроби. Только белый потолок больничной палаты, мерный писк мониторов и запах антисептика, въевшийся в стены так глубоко, что я чувствовала его даже во сне. Рак — это некрасиво. Это не героически. Это долго, скучно и унизительно. Последние пару месяцев я уже не жила, а досуществовала: капельницы, анализы, сочувственные взгляды врачей, которым запрещено говорить правду, но которым уже и не нужно ничего говорить — всё и так понятно по их лицам.

Давайте знакомиться - Анна Валерьевна Моршак. Мне было двадцать восемь. Я работала редактором в небольшом издательстве, жила в съёмной квартире с видом на парковку и кофемашиной — моей единственной дорогой вещью — и строила планы на лето. Планы пришлось отменить. Вместо отпуска у моря я получила отдельную палату с кондиционером и видом на больничный двор.

Книгу про Принца, Принцессу-невесту и магию Таро мне принесла медсестра. Кажется, её звали Лена. Она притащила целую стопку любовных романов, чтобы мне было чем занять голову между процедурами. Я перебрала их все, ругаясь на картонных героинь и предсказуемые сюжеты, но эта книга — конкретно эта — зацепила. Не героями, нет. Герои были такие же картонные, как везде. Меня зацепила магия. Арканы. Расклады. Идея о том, что реальность можно описать через двадцать два архетипа и четыре стихии. Я проглотила книгу за две ночи, хотя сил уже почти не было. А потом, на третью ночь, мониторы запищали особенно настойчиво, и я устало закрыла глаза.

Я не ждала, что открою их снова. Честно — не ждала. Я была готова. Я устала бояться, устала болеть, устала быть храброй.

Поэтому, когда я всё-таки открыла глаза и увидела не больничный потолок, а дощатый, с паутиной и мёртвыми мухами, — первой моей мыслью было: «Господи, неужели рай выглядит как дешёвый сарай? Потому что если да, то меня обманули».

Второй мыслью была: «Я дышу. Сама. Без трубок и капельниц».

И только третьей — та, что пришла вместе с осознанием чужого тела, чужих рук, чужого голоса: «Что за...»

___________________________________________________________________________

Я лежала на жёстком тюфяке, набитом соломой, которая колола спину даже через тонкое одеяло. Одеяло было дырявым, и дыры эти явно прогрызли мыши. Или крысы. Или какие-то местные твари, о которых автор книги не удосужился написать. Пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым — то ли капустой, то ли портянками, то ли портянками, завёрнутыми в капусту.

Я села и закашлялась. Голос был чужим — молодым, девчачьим, с какими-то писклявыми нотками. Совсем не мой. Мой голос, между прочим, был приятным контральто, которым я когда-то распугивала соседских котов и пела в душе. Этот же напоминал мышь, которую нечаянно прижали дверью.

Я огляделась. Комнатушка оказалась крошечной: три шага в длину, два в ширину. Кособокая дверь с ржавыми петлями. Окно без стекла, заткнутое тряпкой, которая когда-то, возможно, была занавеской. Сундук в углу — старый, облезлый, с проржавевшими петлями. Умывальник: треснутый таз и кувшин с отбитым краем. Интерьер «нищий шик» в самом отвратительном проявлении.

А потом я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные пальцы с обломанными ногтями и мозолями на ладонях. Это были не мои руки. Мои руки — худые, бледные, с синими венами от капельниц — в последние месяцы едва могли удержать чашку. Эти же были худыми, но сильными. Жилистыми. Живыми.

Я сжала и разжала кулак. Движение получилось лёгким, почти невесомым. Никакой боли. Никакой усталости. Никакого рака.

Я встала с кровати — и не пошатнулась. Прошлась по комнате — и не запыхалась. Ноги держали. Сердце билось ровно. Лёгкие наполнялись воздухом без хрипов и рези в груди. Это было невероятно. Это было как заново родиться.

Я подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной водой из кувшина. Вода была такой холодной, что заломило скулы и перехватило дыхание. Я стояла, кашляла, отфыркивалась — и улыбалась. Потому что я чувствовала. Я чувствовала холод, чувствовала грубую ткань рубашки на плечах, чувствовала босыми ступнями шершавые доски пола. После месяцев, когда тело стало тусклой оболочкой, которую ты уже почти не ощущаешь, — это было ошеломительно.

Я подняла глаза и посмотрела в осколок зеркала, прибитый к стене над умывальником.

На меня смотрела девочка лет тринадцати. Худая — нет, не просто худая, а тощая, как вешалка для платья. Бледная до такой степени, что синяки под глазами казались фиолетовыми кляксами на белой бумаге. Тёмные волосы, кое-как стянутые в жидкую косу, из которой уже выбились пряди. Глаза серые, слишком большие для такого узкого лица, — единственное, что, возможно, можно было бы назвать симпатичным, если бы не выражение хронического недосыпа и лёгкого шока. На левой скуле — тонкий белый шрам, старый и едва заметный.

— Ну привет, — сказала я отражению. — Я не знаю, как тебя зовут. Но, кажется, мы теперь с тобой соседки.

Отражение молчало. Паутина под потолком качнулась от сквозняка, и одна из мёртвых мух печально покачалась на ниточке. Я восприняла это как знак согласия.

________________________________________________________________

Дверь распахнулась без стука. Видимо, в этом мире понятие «личное пространство» ещё не изобрели — как и водопровод, и нормальные матрасы, и, судя по запаху из коридора, дезодоранты.

На пороге стояла грузная женщина с красным лицом и в заляпанном переднике, который когда-то, возможно, был белым, но сдался под натиском жира и времени. Она упёрла руки в бока и посмотрела на меня с тем особым выражением, которое бывает у людей, уставших от жизни и от всех окружающих в частности.

— О, очнулась, — констатировала она без тени радости. — А я уж думала, померла. Ты вчера с лестницы грохнулась и лежала без чувств. Я господину барону доложила, а он сказал — если сдохнет, хоронить за сараем, не тратиться на священника.