Попаданка . Сиси выбор судьбы.

Пролог.

Пролог

Селена всегда любила тишину библиотек — не мёртвую, не пустую, а живую, наполненную дыханием бумаги, шорохом страниц и чужими мыслями, застрявшими между строк. В этой тишине было безопасно. Здесь никто не требовал улыбаться, продавать себя, доказывать значимость. Здесь достаточно было знать, где стоит нужная книга, и помнить, что слова переживают людей.
Она работала в старинном городском фонде — не пафосном, не глянцевом, зато настоящем. С высокими потолками, скрипучими лестницами, тяжёлыми шкафами и окнами, через которые свет падал неравномерно, как будто выбирая, кого сегодня удостоить внимания. Селена знала этот свет наизусть. Утренний — холодный и резкий, дневной — терпеливый, вечерний — золотистый, почти интимный.
Ей было тридцать девять. Возраст, когда окружающие уже перестают спрашивать «когда», но начинают думать «почему». Почему без мужа. Почему без детей. Почему одна. Она не обижалась — просто устала объяснять, что одиночество и пустота не одно и то же. У неё была жизнь. Спокойная, размеренная, наполненная книгами, чаем с бергамотом, длинными прогулками и редкими, но настоящими разговорами.
Она была библиотекарем не по недоразумению и не «пока не нашла себя». Она осознанно выбрала этот путь. Слишком много шума было в мире, слишком много суеты и фальшивых эмоций. В книгах всё было честнее. Даже трагедии.
Особое место в её сердце занимала история. Не сухая, датированная, а живая — с письмами, дневниками, сплетнями, ошибками и судьбами. Она знала биографии женщин, которых мир привык идеализировать или жалеть. И среди них — одна, к которой Селена возвращалась снова и снова.
Императрица Елизавета Австрийская.
Сисси.
В юности — икона красоты. В браке — одиночество. В жизни — бегство. Селена перечитала о ней всё, что могла найти: от академических исследований до писем и мемуаров. Она не идеализировала Сисси — наоборот, видела в ней живую женщину, загнанную ожиданиями, придворным этикетом и чужими амбициями. Иногда ей казалось, что между ними есть что-то общее. Не внешне — внутренне. Ощущение, что тебя любят за образ, а не за суть.
В тот вечер Селена задержалась дольше обычного. Фонд готовили к переучёту, и ей досталась старая секция, куда редко кто заглядывал. Книги там были разномастные, часть — без каталогов, часть — с пометками ещё довоенных времён. Она поднималась по лестнице, осторожно переставляя тома, когда взгляд зацепился за небольшой деревянный ящик на верхней полке.
Он выглядел странно. Не библиотечный. Слишком аккуратный, слишком… личный.
Селена сняла его, поставила на стол и некоторое время просто смотрела. Ларец был старым, но хорошо сохранившимся. Тёмное дерево, тонкая резьба, простая, но изящная застёжка. Ни инвентарного номера, ни штампа.
— Интересно, — пробормотала она себе под нос.
Внутри, на выцветшем бархате, лежала брошь. Небольшая, тяжёлая, холодная на ощупь. Звёзды. Именно такие, какие Селена видела на портретах Сисси — восьмиконечные, с тонкой работой, будто свет в них был не отражён, а заключён внутри.
На обороте — гравировка. Лаконичная, на старонемецком, но смысл она уловила сразу.
«Той, кто видит больше, чем дозволено эпохе».
Селена рассмеялась. Тихо, почти нервно.
— Отличная шутка, — сказала она пустому залу. — Очень в духе архивных проклятий.
Она не верила в мистику. Никогда. Даже когда подруги уговаривали почитать романы про попаданок, только отмахивалась. Слишком много в жизни было реальности, чтобы верить в чудеса. Но брошь почему-то не хотелось класть обратно.
Она положила её рядом с книгами, закончила работу, выключила свет. Дома, уже поздно ночью, снова достала ларец. Подолгу рассматривала звёзды, ловя отблески лампы. В голове крутились глупые мысли — о судьбах, о выборе, о том, что было бы, если бы кто-то когда-то поступил иначе.
«Знала бы — подготовилась», — мелькнуло с иронией.
Селена положила брошь на прикроватную тумбочку, легла, закрыла глаза.
И не заметила, как сон накрыл её слишком быстро. Слишком глубоко.
Последнее, что она почувствовала, — холод металла в ладони и странное ощущение, будто мир на секунду задержал дыхание.
А потом тишина библиотеки сменилась другой тишиной.
Густой. Тяжёлой.
И пахнущей не бумагой, а ладаном.