Попаданка со скальпелем. Дышите спокойно, граф.

Глава1

Первое, что я почувствовала — это резкий, удушливый запах прелой шерсти и
подгнившей ромашки. Он забивался в ноздри, мешая вздохнуть, и вызывал глухой,
царапающий кашель.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались склеенными сухим песком. Тело
отозвалось тупой, изнуряющей болью в суставах, какая бывает при затяжном гриппе.
Профессиональная привычка сработала раньше, чем включилось сознание: я не
шевелилась, заставляя себя дышать медленно и глубоко, и мысленно проводила
первичный осмотр.

Пульс на сонной артерии был частым — около восьмидесяти пяти ударов в минуту, но
ритмичным. Легкие расправлялись полностью, хотя на выдохе ощущался легкий хрип.
Кости целы. Черепно-мозговой травмы, похоже, нет — голова кружилась, но тошноты
не было.

Где я? Последнее, что осталось в памяти — залитое дождем лобовое стекло моего
кроссовера, ослепительный свет фар встречного грузовика на скользком шоссе и мой
собственный крик. Крик, от которого до сих пор сводило горло.

Я резко села и распахнула глаза.

Надо мной высился грубый бревенчатый потолок, покрытый старой копотью. Никаких
белых стен моей уютной спальни, никакого привычного шума утреннего города за
окном. Я лежала на узкой деревянной кровати под тяжелым, колючим одеялом
грязно-серого цвета. Из щелей в узком окне сквозило ледяным сырым воздухом.

Я подняла руки к лицу и замерла.

Это были не мои руки.

Мои ладони — широкие, с короткими аккуратными ногтями, со шрамами от постоянного
трения стерильных перчаток и огрубевшей от дезинфицирующих растворов кожей —
исчезли. Вместо них я видела узкие, бледные кисти с тонкими длинными пальцами.
На подушечке большого пальца виднелось желтоватое пятно от йода, а у основания
ладони желтела сухая мозоль — такая бывает, если часами тереть что-то тяжелым
пестиком.

Превозмогая слабость, я спустила ноги с кровати. Босые ступни мгновенно обожгло
холодом широких половых досок. На мне была простая сорочка из грубого
неотбеленного льна, доходившая до щиколоток.

У стены, рядом с покосившимся глиняным кувшином, стояло небольшое зеркало в
треснувшей деревянной раме. Стекло было мутным, покрытым тонким слоем пыли, но
то, что я в нем увидела, заставило меня отшатнуться.

Из глубины зеркала на меня смотрела незнакомая женщина. На вид ей было около
тридцати пяти. Лицо бледное, осунувшееся от недавней болезни, с острыми скулами
и четко очерченным подбородком. Темные, почти черные волосы были заплетены в
растрепанную косу. Но самым странным были глаза — широкие, серые, с затаенной
глубокой тоской.

В ту же секунду в виски ударила резкая, ослепительная боль. Чужие воспоминания
хлынули в мой мозг горячей, бурлящей лавой, заставляя меня схватиться за голову
и опуститься на колени прямо на холодный пол.

Элинор. Тридцать шесть лет. Вдова лекаря Иоганна, умершего полтора месяца назад
от грудной горячки. Этот дом на окраине графства Рэйвенсвуд, лавка на первом
этаже, бесконечные долги мужа, который смыслил в травах меньше, чем в дешевом
эле…

Память чужого тела укладывалась в сознании, как детали мозаики, но мой
собственный разум — разум Аллы Дмитриевны, сорокадвухлетнего
хирурга-травматолога с двадцатилетним стажем — яростно сопротивлялся.

— Арина… — сорвалось с моих губ хриплым, незнакомым голосом.

Ужас, настоящий, первобытный материнский страх ледяной иглой прошил позвоночник.
В той аварии на шоссе моя девятнадцатилетняя дочь сидела на пассажирском
сиденье. Мы ехали в медицинский колледж, куда она только-только поступила. Она
смеялась, рассказывала какой-то нелепый студенческий анекдот, а потом… потом был
удар.

Я заметалась по тесной комнате, распахивая дверцы тяжелого деревянного шкафа,
заглядывая за старую ширму.

— Арина! Ариша!

Вокруг была лишь пыльная тишина чужого дома. Никаких телефонов, никакой связи. Я
бросилась к узкому окну и распахнула створку.

В лицо ударил сырой, промозглый ветер поздней осени. Перед моими глазами
раскинулась серая, грязная улица, мощенная неровным булыжником. Двухэтажные дома
с деревянными каркасами и глиняными стенами лепились друг к другу, как
испуганные овцы. Чуть дальше, на холме, высилась суровая серая громада замка из
темного камня. Люди внизу — в длинных шерстяных плащах с капюшонами, в грубой
кожаной обуви — двигались медленно, толкая перед собой деревянные тележки.

Это был другой мир. Средневековье. Грязное, холодное и чужое.

— О господи, только не это, — прошептала я, вцепляясь пальцами в деревянный
подоконник так сильно, что под ногти забилась старая краска. — Где мой ребенок?
Если я здесь… где она?

Горло перехватило спазмом. Воздуха критически не хватало, перед глазами поплыли
темные круги. Признаки гипервентиляции. Я заставила себя опуститься на колени,
сложила ладони ковшиком и начала медленно дышать в них, восстанавливая баланс
углекислого газа.

«Спокойно, Алла. Ты врач. Ты вытаскивала людей с того света в самых безнадежных
ситуациях. Паника — это смерть. Думай. Анализируй».

Если мы перенеслись вместе, Арина должна быть где-то здесь. Но
девятнадцатилетняя девочка, домашний ребенок из благополучного города, одна в
этом диком, грязном мире… Мне нужно было найти её. Немедленно. Но для этого
нужны были деньги, информация и свобода передвижения. У вдовы Элинор, судя по
всплывающим воспоминаниям, не было ничего, кроме долгов.

В коридоре раздался тяжелый, прерывистый топот. Дверь моей спальни с противным
скрипом отворилась, и на пороге появилась невысокая женщина лет пятидесяти в
темном шерстяном платье и помятом белом чепце.

От неё пахло кислым тестом, сырым погребом и дешевым щелочным мылом. Это была
Марта — единственная служанка, оставшаяся в доме из жалости к молодой вдове.