Попаданка. Тайна двух королев.

Глава 2.

ГЛАВА 2

Катерина. Корона, которая давно ждала её**

Тишина.
Плотная, густая, как туман над болотом.
Она поднималась от каменных стен, пропитывала воздух, медленно просачивалась под кожу — такая тишина, какой не бывает в обычном мире. Тишина, в которой слышно только собственное дыхание.

Катерина открыла глаза.

Сначала ей показалось, что кто-то набросил ей на лицо золотистую ткань: всё плыло в мягком тёплом свете. Она моргнула — и ткань исчезла. Перед ней медленно, мягко проступил высокий потолок, расписанный бледными небесными сводами и золотыми лилиями. Потолок, на который она никогда раньше не смотрела, но который узнала так, как узнают собственное отражение.

Она вдохнула — и вздрогнула.

Воздух был… другой.
Смолистый, пахнущий огнём, тёплым воском и чем-то густым, сладким, почти удушающим — благовониями, смешанными с ароматом старых шелков.

Катерина медленно повернула голову.

И увидела кровать.
Не кровать — трон из слоновой кости, на котором почему-то можно было спать.
Высокие резные стойки, натянутые между ними полупрозрачные тяжёлые шторы, вышитые золотыми завитками.
Подушка — огромная, тугая, белоснежная, как только бывает в домах, где есть слуги.
Покрывало — тяжёлое, с камнями, которые холодили кожу.

Она подняла руку, провела ладонью по ткани, и у неё по телу пробежала дрожь.

Шёлк.
Настоящий.
Дорогой.
Такой, который в её мире стоил бы месячную зарплату.

Катерина села.

Без единого сомнения.
Без страха.
Без растерянности.

Ещё вчера она бы закричала, ударила, смеялась бы истерично или требовала объяснений.
Но сегодня…
Сегодня она знала.

Это её мир.

Её время.

Её место.

— Наконец-то… — прошептала она, и голос её был хриплым, но торжественным. — Наконец-то вы все увидите, кто я на самом деле.

За дверью тихо шевельнулись.

Катерина резко повернула голову — точно так же, как в детстве поворачивала, когда слышала, что мать пытается подглядеть в комнату. Резко, быстро, с хищной настороженностью.

Дверь приоткрылась.

И в проёме показалась девушка.
Юная, белокожая, с прекрасными локонами и огромными испуганными глазами. На ней — платье фрейлины, нежно-голубое, с белыми рукавами и вышитой лилиями грудкой. Девушка опустила голову, но руки её дрожали.

— Ваша… в-ваше величество… вы проснулись…

Катерина медленно, очень медленно улыбнулась.

Вел…и…чество.

Это слово разлилось по ней, как мёд по горячему хлебу.

— Конечно, — сказала она, и голос её был твёрдым. — Введите остальных.

Фрейлина сбежала — быстро, почти роняя подол.
Через несколько секунд в комнату вошли трое: камеристка с корзиной одежды, старшая придворная дама и сухопарый мужчина средних лет — лекарь или астролог, Катерина не сразу поняла.

Они все поклонились.

Она встала.

И впервые почувствовала: платье на ней слишком простое. Тонкая сорочка, как бельё прошлого века. Голые ступни. Волосы спутаны.

Но в их глазах — было что-то странное.
Не просто страх.
И не просто почтение.

А сомнение.

— Ваше величество, — осторожно начала старшая дама, — как вы себя чувствуете? Вы вчера… вы были не совсем…

Катерина взмахнула рукой.

— Довольно.
Её голос стал ледяным.
— Я чувствую себя превосходно. И не потерплю болтовни, которую вы не имеете права произносить.

Женщина мгновенно побледнела.

Катерина подошла к зеркалу — огромное, ростовое, инкрустированное тёмным деревом, с резным карнизом.

Она вдохнула.

И замерла.

Отражение было… великолепно.
Гладкие тёмные волосы, уложенные в причёску — кто-то её уже причесал ночью, пока она “спала”.
Кожа — светлая, ровная.
Губы — полные.
Глаза — большие, темные, с густыми ресницами.

И эта красота — была жестокой.
Лицо аристократки, которая привыкла отдавать приказы.
Женщины, знавшей, что судьбы мира часто решаются в спальнях и кулуарах.
Королевы, за которой шли.

Катерина провела пальцем по губам.

— Вот она я, — прошептала она. — Настоящая.

Фрейлины суетливо поднесли ей платье: тяжелое, винно-бордовое, расшитое золотыми нитями, с широкими рукавами и корсетом, который так и просился в руки. Катерина позволила им одеть себя — и вдруг поняла, что ей это нравится.
Эти руки, служащие её телу.
Эти взгляды, опущенные вниз.
Покорность.
Страх.
Уважение.

Она входила в роль, как в воду: легко, естественно, будто всю жизнь делала это.

Когда платье было надето, она подняла подбородок.

— Уберите это, — показала на один из ковров. — Он уродливый.
— Но… — робко начала камеристка. — Этот ковёр… это подарок от…
— УБЕРИТЕ, — сказала Катерина тихо.

Тихо — но так, что девушку перекосило.

И ковёр сразу подняли.

Катерина улыбнулась.

— Вот так. Теперь лучше.

Старшая дама робко приблизилась.

— Ваше величество, у вас назначена встреча с советником короля. Он настаивает на аудиенции. Говорит… что это срочно.

Катерина повернулась.

— Советник?
Она подняла бровь.
— Пусть ждёт.

Женщина сглотнула.

— Но… он сказал…

Катерина шагнула к ней так быстро, что та едва не отпрянула.

— ПУСТЬ. ЖДЁТ.

Её голос стал низким, угрожающим.

Старшая дама присела в поклоне — глубже, чем нужно, и исчезла из комнаты.

Катерина подошла к окну.
Открыла тяжёлую створку.
И вдохнула.

Перед ней раскинулся Париж XVI века.
Крыши домов, дым, запах выпечки, смешанный с запахами навоза, мокрых камней и плотной городской жизни.
Крики торговцев.
Гремящие повозки.
Звон колоколов.

Катерина улыбнулась широко, хищно.

— Вот он… мой мир.
Мир, который принадлежит мне.

В голове промелькнула мысль о Марселине — как слабая тень.
Не тревога.
Не забота.

Просто:
“Интересно, что она теперь делает? Но это неважно. У меня — моя жизнь.”