Попаданка. Тайны модистки Екатерины.

Глава 3.

Глава 3

Утро началось с ощущения, что дом дышит — хрипло, тяжело, но уже не так безнадёжно, как в первый день. Дрова в печи потрескивали, и от этого звука у Лизы внутри становилось спокойнее: огонь — это всегда порядок. Он либо есть, либо его нет. Никаких «почти». И в этом была такая ясная, почти терапевтическая честность, что ей хотелось на секунду улыбнуться.
Она встала рано — не потому что стала вдруг «правильной барыней», а потому что иначе не успевала. Мозг работал, как после большого проекта: список задач распухал, как тесто на дрожжах. Только здесь дрожжи были из сырости, холода и чужих взглядов.
Лиза надела одно из тёмных платьев предшественницы, но не так, как оно «предполагалось». Она долго крутила его вечером, ощупывала ткань, швы, и в итоге сделала то, что делала бы в салоне с любой вещью, которая «вроде нормальная, но жить в ней невозможно»: распорола лишнее, убрала неудобные складки, слегка укоротила рукав и подшила так, чтобы кисти не выглядели как у сироты на выданье. Нитки были грубые, игла тупая, но руки помнили ремесло. И когда она, стоя у окна, проверила результат в отражении — не зеркале, а настоящем «вот так и живём» отражении — ей стало легче.
Не красавица. Но и не развалина.
Волосы она заплела в тугую косу и заколола шпильками так, что затылок выглядел аккуратно. Никаких локонов и «падающих прядей» — романтика тут пока не предусмотрена. Ей нужно было, чтобы волосы не лезли в глаза, когда она будет разбирать бумаги, щупать стены и разговаривать с людьми, которые пока не верили ни одному её слову.
На кухне уже хозяйничала кухарка. Лиза всё ещё не знала, как правильно обращаться к этой женщине — «кухарка» звучало как роль, а ей хотелось имени, но вчера, в суматохе, спросить не успела.
— Доброе, — сказала Лиза, входя и машинально втягивая носом запах. Пахло кашей, дымом и чем-то кислым — капустой, наверное.
Кухарка оглянулась с выражением лица «опять она».
— Каша, — сказала она коротко, словно докладывала на военном совете. — И хлеб. И… — она повела плечом. — Масла нет.
Лиза кивнула. Масла нет — значит, будет. Не сразу, но будет.
— Как вас зовут? — спросила она спокойным тоном, будто это самый обычный вопрос на свете.
Кухарка будто подавилась воздухом. Секунду молчала, потом буркнула:
— Устинья.
— Устинья, — повторила Лиза и даже улыбнулась одним уголком губ. — Хорошо. Устинья, вы мне потом покажете, что у нас с запасами. Я вчера в погребе была… — она сделала паузу и постаралась, чтобы в голосе не прозвучало отвращение, — но хочу понять, что можно спасти, а что уже только… вон.
Устинья хмыкнула, но уже без злости — скорее с удивлением.
— Спасти? — переспросила она. — Да там и спасать-то…
— Вот и посмотрим, — Лиза взяла миску с кашей и села так, чтобы не выглядеть «госпожой на троне», но и не унизиться до роли служанки. Тут тонкая грань, и она уже чувствовала: если переиграть — её перестанут уважать. Если недоиграть — начнут бояться.
В комнату вошла Прасковья. Она кашлянула — тихо, почти украдкой, но Лиза всё равно заметила. На Прасковье было то же выцветшее платье, в котором она встретила Лизу вчера, и от этого Лизу кольнуло: эта женщина явно могла бы выглядеть иначе, если бы хоть кто-то когда-то подумал о ней как о человеке, а не о приложении к дому.
— С добрым утром, — сказала Лиза, и Прасковья ответила коротким кивком.
Следом появился Ефим-управляющий. Он всё ещё держался так, будто ожидал, что его сейчас обвинят во всех грехах мира.
— Ефим, — сказала Лиза, пока ещё все сидели, — после еды идём смотреть бумаги. Мне нужно понять, что у нас по обязательствам. И… — она подняла взгляд на Прасковью, — мне нужно знать, кто именно у нас работает и на каких условиях. Я не хочу потом услышать, что «так принято» и «все так делают». Мне нужны факты.
Прасковья чуть прищурилась, а Ефим быстро кивнул.
— Как прикажете, барыня.
— Не «как прикажу», — Лиза автоматически поправила и тут же поняла: перегнула. В этом времени такие фразы звучат странно. Она смягчила: — Как договоримся.
Устинья фыркнула в миску, но Лиза поймала в этом не насмешку — скорее растерянность. Слишком много нового за слишком короткий срок.
После завтрака Лиза действительно пошла в кабинет — если эту комнату можно было так назвать. Там пахло пылью, старой бумагой и деревом, которое давно не натирали. Стол был крепкий, но исцарапанный. На полках стояли книги — немного, и в основном молитвенники, да какие-то скучные «домострои» и наставления.
Лиза тронула корешок одной книги и вздохнула.
«Ладно. Библиотека мечты будет позже. Если выживу».
Ефим принёс связку бумаг. Аккуратно, почти торжественно положил на стол, как будто это не счета и расписки, а Евангелие.
— Вот, барыня. Что осталось.
Лиза села, разложила бумаги и начала читать. Сначала медленно, потом быстрее. Рука сама потянулась за карандашом — привычка. Карандаша не было. Она чертыхнулась мысленно.
— У вас есть уголь? — спросила она.
Ефим заморгал.
— Уголь… из печи?
— Да. И кусок ткани. И… — она посмотрела на стол, — ножик.
Через пару минут у неё был «письменный набор» уровня «выживание в XVIII веке»: уголь вместо карандаша и обрывок ткани вместо блокнота.
Она делала отметки, схемы, рисовала стрелки. Ей нужно было держать всё в голове, но мозг всё равно требует опоры. А опора тут — чёрные линии на ткани.
— Так… — пробормотала она, перебирая бумаги. — Налоги… оброк… расходы на конюшню, которой нет… расходы на ремонт, которого не было… — она подняла глаза на Ефима. — Это что?
Ефим нервно сглотнул.
— Барыня… раньше… — он замялся. — Раньше записывали, а денег не давали.
Лиза медленно выдохнула.
— То есть у нас на бумаге «ремонт крыши» был, а крыша течёт?
Ефим кивнул, не поднимая глаз.
— А деньги куда?
Ефим молчал. И это молчание было таким говорящим, что Лиза поняла: сейчас давить нельзя. Иначе он закроется и начнёт врать.
Она отложила бумагу и спокойно сказала:
— Ефим. Я не собираюсь устраивать судилище. Но я должна знать, где мы стоим. Если вы мне скажете правду — я буду с вами работать дальше. Если вы будете юлить — я вас заменю. Я не угрожаю. Я просто… — она посмотрела на ткань с заметками, — я хочу выжить.
Эта фраза прозвучала неожиданно даже для неё самой. Как будто она случайно сказала правду вслух.
Ефим поднял на неё глаза. И в этих глазах мелькнуло что-то человеческое.
— Барыня… — тихо сказал он. — Часть… уходила… к тем, кто «помогал» прежней хозяйке ездить в город. И… — он глотнул. — И к тем, кто «решал» её письма.
Лиза замерла.
«Ага. Вот оно. “Решал”. “Помогал”. То есть воровали. Очень культурно».
Она кивнула, будто это подтверждало то, что она и так подозревала.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда первое: мы прекращаем все “помощи” и “решальщиков”. Второе: мы нанимаем работников на ремонт официально. С оплатой по факту. Третье: к аудиенции мне нужна не только внешность. Мне нужны бумаги. Я должна знать, что говорить, если меня спросят.
Ефим слушал, будто перед ним говорила не женщина, а новый порядок мира.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Лиза.
Вошла монашенка — та самая, что приехала с ней. Лиза всё ещё ловила себя на том, что не знает, как обращаться к ней правильно. Она была одновременно и «церковь», и «помощь», и «наблюдатель», и… странным образом — единственным человеком, который с самого начала смотрел на Лизу без ненависти.
— Госпожа, — мягко сказала монашенка, — я принесла вам то, что нашла в вашей дорожной шкатулке. Там… записка. И небольшой мешочек.
Лиза взяла свёрток. Развернула. Там была короткая записка — почерк ровный, уверенный. От предшественницы? Или от кого-то, кто знал её?
Она читала и чувствовала, как под кожей поднимается холод. Не страх — злость.
Записка была о приглашениях. О том, что её ждут в городе. О том, что «барыне следует показаться, чтобы не забыли». И подпись — чужая.
Лиза подняла глаза на монашку.
— Это… кто? — спросила она тихо.
Монашенка вздохнула.
— Люди, что кормились возле вашей прежней жизни. Они писали ей… и она отвечала. Иногда.
Лиза почувствовала странное облегчение.
«Прекрасно. Значит, я могу не отвечать. И пусть хоть лопнут».
Она аккуратно сложила записку.
— Спасибо, — сказала она монашке. — И… простите. Я всё ещё… — она чуть поморщилась, — я всё ещё не знаю, как вас зовут.
Монашенка улыбнулась — очень тихо, почти незаметно.
— Меня зовут сестра Агафья.
— Агафья, — повторила Лиза и вдруг поймала себя на ощущении, что имя ложится в память, как якорь. — Хорошо. Сестра Агафья, вы… вы правда хотите остаться тут на эти дни?
— Я обещала настоятельнице, — спокойно ответила Агафья. — И… я вижу, что вам нужна опора.
Лиза впервые за всё время захотела сказать что-то не деловое.
«Опора. Да. Хоть одна».
Но она только кивнула.
— Тогда нам всем придётся работать, — сказала она и тут же добавила с самоиронией: — Простите, я знаю, что звучит странно. В моём мире это нормально. В вашем… — она осеклась, поправилась: — В нашем… пока непривычно.
Агафья посмотрела на неё внимательно.
— Вы говорите так, будто вам трудно назвать этот мир своим.
Лиза улыбнулась сухо.
— Потому что он мне пока не выдавал ни одного повода почувствовать себя дома.
И всё-таки — день за днём — она делала именно это: строила себе «дом» из решений, списков, работы и маленьких перемен.
Вечером Прасковья принесла ей воду для умывания и — неожиданно — маленький узелок.
— Что это? — спросила Лиза.
Прасковья поставила узелок на стол и пожала плечами.
— Травы. От моей подруги. Она… — Прасковья чуть смутилась, словно ей было неловко признавать, что у неё есть подруга, которая «знает про красоту». — Она раньше служила при доме одной дамы. Там… — она кашлянула, — там умели ухаживать.
Лиза развернула узелок. Запах ударил сразу — сушёная ромашка, мята, что-то горьковатое, похожее на шалфей. И ещё тонкий аромат — будто лаванда или розмарин.
— Для кожи, — коротко сказала Прасковья. — Она говорит… если лицо обтирать тёплым отваром, а потом… — Прасковья замялась. — А потом мёдом тонко, на пять минут.
Лиза подняла брови.
— Мёдом? — переспросила она.
Прасковья фыркнула.
— А чем же ещё? У вас тут… — она осеклась. — Раньше вы… ничем. Только пудрой.
Лиза мысленно рассмеялась.
«Пудрой. По грязи. Великолепно».
Она посмотрела на Прасковью и вдруг поняла: это предложение — не про травы. Это про шаг навстречу. Про попытку увидеть в ней человека, а не ту, прежнюю.
— Спасибо, — сказала Лиза искренне. — И… как зовут вашу подругу?
Прасковья чуть заметно оживилась.
— Дарья. Она… она держит что-то вроде… — она искала слово. — Мастерскую. И портниха у неё есть. Очень хорошая. Только дорого.
Лиза усмехнулась.
— Дорого — это как? — спросила она, и в голосе прозвучал привычный деловой азарт. — Дорого, как «лучше не спрашивать», или дорого, как «можно торговаться»?
Прасковья впервые за всё время улыбнулась — коротко, почти незаметно.
— Торговаться… можно. Но с условием.
— Каким?
Прасковья наклонилась ближе.
— Если вы хотите, чтобы портниха приехала сюда… тогда платить надо вперёд. И ещё… — она замялась, — тогда вся округа узнает, что в доме Оболенских снова есть деньги.
Лиза застыла, потом медленно кивнула.
Вот он. Реальный риск.
Но и шанс.
Потому что если она собиралась ехать к Екатерине — ей нужно было выглядеть не только «прилично». Ей нужно было выглядеть так, чтобы никто не посмел сказать: «Оболенская — нищая приживалка».
Она посмотрела на тёмное окно, на своё отражение в стекле — коса, усталые глаза, чужое платье.
— Пусть узнают, — сказала она тихо. — Только пусть узнают правильно. Не что у нас есть деньги. А что у нас есть хозяйка.
Прасковья долго смотрела на неё.
— Вы правда… хотите ехать к государыне? — спросила она вдруг.
Лиза усмехнулась с усталой иронией.
— Я не хочу. Я должна. Потому что если я не поеду — меня сожрут. Тут, как я понимаю, либо ты входишь в игру… либо тебя выносят за дверь.
Она произнесла слово «игра» и тут же вспомнила, как недавно сама пыталась спасаться этой мыслью: «Это, наверное, игра». Но уже не верила.
Это был не спектакль.
Это была жизнь.
И у неё оставался месяц, чтобы научиться в ней выживать — красиво, дерзко и с тем самым выражением лица, с которым она в XXI веке говорила клиентке: «Да, мы сделаем вам чудо. Но для начала — садитесь и не мешайте».