Попаданка в Академию Четырех ветров. Беда для магистра

Глава 2

У меня от таких новостей даже глаз задергался, хотя нервами из нас обычно Олька страдала. Вот, довела сестрица до питья антидепрессантов. Так ей и скажу, если заявит, что не шутила.

– Оленька, солнышко. А давай сегодня никуда не пойдем. Сделаем пиццу, испечем шарлотку и заедим горести жизни сотворенной вкуснятиной.

– Я серьезно, родная. Поэтому и сорвалась на тебя за цветы в волосах. Накатило дежавю, я едва в сознании удержалась.

Я снова обняла сестру, стараясь своей теплотой и любовью изгнать из ее головы дурные мысли.

– После обследования мы поругались, но очень быстро снова сошлись, – продолжила Оля свой неприятный рассказ. – И вроде бы стало как прежде, о детях больше не заговаривали, но я заметила, что Гарик постоянно сидит в соц. сетях. Поначалу внимания не обращала. Мало ли что у него там за проекты. А потом засвербело в груди, камнем тяжелым легло. И поняла я, что беда близко.

У меня волоски на руках дыбом встали. Когда сестра говорила так, мне всегда делалось не по себе. Будто дар у нее был, людей насквозь видеть. Как у прабабушки нашей, которую в деревне, как Ягу почитали.

– Как ты понимаешь, я раздобыла пароли и залезла в его телефон. А там ты. Куча фотографий твоих скаченных и постоянный мониторинг сетей. Признаюсь, приревновала я. Злости была грудина полная. Помнишь?

Кивнула, соглашаясь. Потому что действительно помнила, как Оля со мной разговаривать перестала. Месяца три молчала. Мучила, будто хотела наказать. А потом приехала, обняла крепко и попросила ее простить.

Я тогда не спрашивала ничего. Простила безоговорочно, хоть и не понимала, за что она на меня взъелась. А дело оказалось серьезнее, чем я могла предположить.

– Я переболела ей. Ревностью. И поняла, что у меня нет никого важнее тебя. Мужчины появляются и пропадают, а сестра у меня одна.

– Правильно. Только мне кажется, что дело там не в любви. Скорее всего, Гарик был киллером под прикрытием и получил на меня заказ. Вынюхивал, выяснял, но не знал, как приступить к исполнению, ведь убийство родственников невесты за пределами даже его серой морали.

– Тебе бы сценарии к фильмам писать, – хмыкнула Оля, но смотрела на меня очень внимательно.

– Я не злюсь. Честно. Ну приревновала, бывает, переживем. Гораздо важнее, что мы с тобой всегда находим друг к другу путь, будто две половинки единого целого. А насчет нового кавалера – не переживай. Мне мужики до окончания института на фиг не сдались. Я не для того весь одиннадцатый класс пахала, чтобы из-за каких-то парней своё счастье профукать.

– Ты просто яркая очень, – сестра погладила меня по волосам. Ласково, как мама в детстве. – Шустрая, как маленькая пичужка. А я – конь-баба.

– Ой, дурная-я-я-я, – взывала я, не понимая, как она не видит своей красоты. Но и доказывать что-то Оле было гиблым делом. – Но раз с мужиками разобрались, давай собираться на ярмарку. Страсть, как хочу накупить тканей на сарафан. Помнишь, у бабушки картина весела?

– Хочешь повторить образ? – сестра задумалась, должно быть, прикидывая в уме, как я со своим мелким ростом буду смотреться в старорусском сарафане в пол. – Тебе пойдет. Да и мне… А давай сошьем одинаковые и закажем у мастера картину.

– На фоне терема, как у бабули? – я тут же загорелась этой идеей.

– Ага. Только надо сфотографировать картину в деревне. Если, конечно, её не украли, как дедушкин самовар.

– Скажешь тоже. Самовар представлял ценность, а картонка эту не нужна никому, – фыркнула, радуясь, что Оля максимально переключила свое внимание, загораясь новой идеей. Да я даже в деревню с ней съезжу, наплевав на занятия в институте, лишь бы не выпускала наружу свою тоску.

– Не картонка, а холст, – задумчиво проговорила сестра. – И мне кажется, полотно настоящее.

– В смысле?

– Не репродукция, а работа художника 19 века. Очень уж изображенная женщина на нашу прабабку похожа.

– А почему тогда ты ее не перевезла? Сразу, как случилась первая кража?

Ну правда же, почему? Если бы я знала, что картина имеет ценность, давно бы сняла со стены в бабушкиной «усадьбе» и повесила у себя над кроватью.

– Потому что её нельзя было трогать. Даже кончиком пальца.