Попаданка в беременную. Лишняя жена дракона

20

Упрек в голосе Леи был почти детским, искренним в своей обиде. Искренность на ее лице была почти осязаемой. Любой другой на моем месте, возможно, испытал бы укол совести, но во мне не было места для подобных чувств. Та Маша, что могла бы чувствовать вину, умерла вместе со своим сыном. Лея была лишь еще одной переменной в уравнении моего выживания, фигурой на доске, которую нужно было аккуратно обойти.

— Прости, — мой голос прозвучал ровно, без тени эмоций. — Я не забыла о тебе. Просто… — Я подняла свертки. — Нашла себе занятие в саду, оно меня отвлекает. Повар разрешил взять кое-что с кухни для этого.

Мое объяснение, лишенное эмоциональной окраски, сработало даже лучше. Лея тут же списала мою отстраненность на последствия болезни и мою новую «причуду». Ее лицо просияло.

— Ах, так это для твоего чуда! Герта говорит, ты сотворила настоящее волшебство в прачечной. Все только об этом и говорят! Конечно, иди, сестренка! Я так рада, что ты нашла то, что приносит тебе утешение!

Она подхватила меня под руку и проводила до самой двери, ведущей в сад. Я лишь кивала, мысленно уже находясь в своей мастерской.

Сарай встретил меня привычным запахом пыли — запахом свободы. Оставив свертки с жиром для следующей партии мыла, я сосредоточилась на главной цели. Самогонный аппарат. Я провела рукой по его холодному медному боку. Котел, шлем, трубка-«лебединая шея», змеевик в бочке-охладителе. Принцип был прост, и на практике оказалось не сложнее.

Я натаскала свежей воды из колодца, наполнив и котел, и бочку-охладитель. Затем вышла в сад, где в дальнем углу дико разрослась лаванда. Я безжалостно рвала лиловые соцветия, пока не набрала полную охапку.

Вернувшись, я плотно утрамбовала душистую массу в котел, залила водой и закрыла тяжелым медным шлемом. Разведя огонь в печи, я придвинула аппарат ближе к жару.

И началось ожидание. Я сидела на старом ящике, слушая, как потрескивают дрова и начинает недовольно урчать вода в котле. Через полчаса, показавшихся мне вечностью, из трубки, выходящей из охладителя, упала первая капля. За ней вторая, третья, и вскоре в подставленную глиняную миску полилась тонкая струйка мутноватой, теплой жидкости. Поверхность воды покрывала тончайшая, радужная пленка. Эфирное масло.

Когда процесс завершился, я не заметила, как день перетек в вечер. Полосы света, пробивающиеся сквозь щели в стенах, окрасились в оранжевые и багровые тона. Масла было ничтожно мало, но его аромат был невероятно концентрированным. Это была душа цветка, заключенная в крошечную каплю. Я осторожно собрала драгоценную жидкость в маленький пузырек, который прихватила из комнаты Кристен.

Я держала его на ладони, и сердце впервые за долгое время стучало не от страха, а от гордости. Это было мое собственное, маленькое чудо, рожденное из огня, воды и отчаяния.

Увлеченная своим триумфом, я не сразу услышала, как скрипнула дверь. Наверное, Герта пришла поторопить меня к ужину. Я улыбнулась своим мыслям и, не оборачиваясь, сказала:

— Смотри, Герта, у меня получилось!

Ответом мне была тишина. Тяжелая, давящая тишина, от которой по спине пробежал холодок. Я медленно обернулась.

В дверном проеме выросла темная фигура, полностью перекрывая собой багровый диск закатного солнца. Это был Дамиан.

Я инстинктивно сжала в руке маленький пузырек с лавандовым маслом. Единственное, что я создала в этом мире сама, казалось ничтожной защитой против мужчины, что стоял передо мной.

Он шагнул внутрь, и запах пыли и трав смешался с его собственным — озоном после грозы и холодной сталью.

— Ты слишком увлеклась, — его голос был тихим, но от этого еще более весомым. Он не смотрел на аппарат или на мои перепачканные руки. Он смотрел на меня. — Герта сказала, ты пропустила вечерний прием настойки.

Из-за спины он достал знакомый маленький флакон из темного стекла.

Напряжение, висевшее в воздухе, стало почти невыносимым. Воспоминание о том, что сделала со мной эта жидкость в прошлый раз в его присуствии, было слишком свежим, слишком унизительным. Я не хотела снова переживать этот чужой, постыдный опыт.

— Я выпью ее позже. В доме, — мой голос прозвучал на удивление твердо.

Уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке.

— Ты выпьешь ее сейчас.

Он сделал еще один шаг, и я отступила, пока спиной не уперлась в теплый камень печи. Отступать было некуда. Он протянул мне флакон. Спорить с ним было все равно что пытаться сдвинуть стену. Его решение было таким же твердым и окончательным. Дрожащей рукой я взяла флакон, откупорила его и залпом выпила горькую, терпкую жидкость.

И мир снова раскололся.

Запах пыли и страха сменился ароматом роз и жимолости. Вместо сумрака сарая глаза залил яркий полуденный свет. Я стояла в роскошном саду, который не был похож на запущенный сад этого дома. Рядом со мной, так близко, что я чувствовала тепло его плеча, стоял Дамиан.

Но это был другой Дамиан.

На нем не было темной, строгой одежды. Светлая рубашка, расстегнутая у ворота, подчеркивала загар на шее. Волосы, выгоревшие на солнце, казались мягче. Но главное — его лицо. Он улыбался. Не кривой усмешкой, не холодным оскалом. Настоящей, открытой улыбкой, от которой в уголках его глаз собирались морщинки. От этой улыбки сердце в груди Кристен — и я чувствовала это, как свое, — забилось часто-часто, как пойманная птица.

— ...и тогда старый барон Эштон заявил, что его дракон съел все пирожные с кремом, — говорил он, и в его голосе звучали смеющиеся нотки. — Пришлось делать вид, что мы ему поверили.

Он говорил о каких-то пустяках, но Кристен слушала не слова. Она тонула в его голосе, в тепле его взгляда. Это был тот же мужчина, что яростно брал ее в другом воспоминании и одновременно совершенно другой. Где были холод и ледяное презрение? В этих глазах, цвета темного шоколада на солнце, была только нежность. Чистая, почти благоговейная нежность.

Он замолчал и повернулся ко мне. Его улыбка стала мягче, интимнее. Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев. Его прикосновение было легким, почти невесомым. Не было ни грубости, ни силы — лишь ласка, от которой по телу прошла теплая дрожь и которую хотелось ощущать вечно.