Попаданка в беременную. Лишняя жена дракона

27

Слова о том, что я его вещь, стали последней каплей. Отчаяние и боль от ожогов смешались в один яростный, безрассудный порыв. Боль в изувеченных руках была невыносимой, и эта физическая мука сплелась с унижением его слов, переплавившись в чистую, слепую ярость. Он уже был в дверях, когда я крикнула ему в спину, и мой голос сорвался от напряжения.

— Я не вещь!

Он остановился, его спина была прямой и напряженной. Это молчание подстегнуло меня.

— И я не буду твоей игрушкой! — выкрикнула я, с трудом поднимаясь на ноги. Голова кружилась от боли в руках, но я не обращала на это внимания. — Заколотишь этот сарай — я сбегу! Слышишь меня, Дамиан? Я сбегу от тебя!

Воздух в сарае изменился. Это произошло мгновенно. Он стал тяжелым, плотным, дышать стало трудно. А потом — горячим. Нестерпимо горячим, будто кто-то открыл дверь в раскаленную печь. Жара исходила от него, от неподвижной фигуры в дверном проеме. В воздухе появился странный привкус озона, как после удара молнии, и тонкий, едкий запах серы.

Он медленно, очень медленно повернулся.

И я отшатнулась, забыв про боль. Передо мной стоял уже не просто разгневанный мужчина. В полумраке сарая его глаза горели. Не метафорически. Они светились изнутри тусклым, оранжевым светом, как угли в доменной печи. В его зрачках, по-кошачьи узких, плясали крошечные искры, словно там, в глубине, тлело адово пламя. Из его горла вырвался низкий, вибрирующий звук. Этот звук не просто ударил по ушам — он проник внутрь, в грудную клетку, заставив вибрировать кости. Рычание.

Он шагнул ко мне. Не быстро, но с такой тяжелой, неумолимой поступью, что старые половицы под его сапогами заскрипели. Я попятилась, пока не уперлась спиной в холодную каменную стену. Он подошел вплотную и навис надо мной, и я ощутила исходящий от него сухой, невыносимый жар. В воздухе отчетливо запахло нагревающейся древесиной.

— Сбежишь? — его голос был глухим, рокочущим, от него, казалось, дрожали стены. Он наклонил голову, и его светящиеся глаза впились в мои. — Глупая девчонка. От меня не сбегают, Кристен, — пророкотал он, и от звука его голоса у меня затряслись поджилки. — Ты принадлежишь мне. Твое тело. Твоя жизнь. Ребенок, которого ты носишь. Все это — мое.

Он наклонился еще ниже. Я чувствовала, как от жара, исходящего от него, шевелятся крошечные волоски у меня на висках.

— Куда бы ты ни побежала — на край света, в самую глубокую нору под землей — я найду тебя. Я почувствую тебя. И я верну.

Он смотрел на меня еще несколько бесконечных секунд, вбивая ужас мне под кожу, в самую кровь. Я не могла ни дышать, ни двигаться, парализованная его первобытной волей.

Он тронул горячими пальцами мои губы и выдохнул жаркое дыхание в макушку.

— Даже не пытайся украсть себя у меня, глупая девчонка. Моего терпения не хватит еще и на твои выходки. Я сожму в лапах и сломаю, как горный цветок.

Затем он на миг зажмурился, и когда открыл глаза, оранжевое свечение в них поблекло, втягиваясь обратно в расширяющиеся зрачки, как гаснущий уголь. Жар, исходивший от него, медленно спадал, оставляя после себя лишь запах гари и гнетущую тишину. Он выпрямился, снова став просто высоким, равнодушным человеком, и направился к выходу.

Страх сковывал горло, но мой разум, обожженный этим ужасом, лихорадочно работал. Я увидела не только его ярость. Я увидела его больное место. И это придало мне сил. Я заставила себя говорить. Я должна была понять.

— Если ты так меня ненавидишь… зачем я тебе все еще нужна? — прохрипела я ему в спину.

Он замер у самого порога. На мгновение мне показалось, что он не ответит. Но он обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась такая черная, вековая тоска, что стало страшнее, чем от его ярости.

— Потому что такова цена, Кристен, — холодно сказал он. — Твое предательство стоило тебе счастья. А мне оно стоило половины души.