Попаданка в его сердце 2

Глава 1. Порочный круг

Прошло три месяца.

Париж встретил её осенним дождём, серым и бесконечным. Капли стекали по стеклу книжной лавки «Забвение в переплёте», искажая мир за окном до состояния грязной акварели. Элиза положила ладонь на холодное стекло, чувствуя контраст с сухим, пропитанным запахом полыни и камня воздухом Чёрного дворца.

«Я стояла перед древним змеем, и моё прошлое рассыпалось в прах. Я была не читательницей, не наложницей, не женой. Я была вопросом, заданным самой бездной. И ответа у меня не было. Только холод камня на груди и тихий шепот всех миров, зовущий меня домой — в то место, которого не существовало».

Цитата из той жизни, из той реальности, жила в её голове навязчивым рефреном. Вот уже три месяца она разрывалась между мирами, и ни в одном из них не находила покоя. Здесь она была Элизой Морель, студенткой, подрабатывающей среди пыльных фолиантов. Там — женой наследника змеиного трона, Наследницей Пустоты, чудовищем в бархате и шёпотах.

Дверь лавки звякнула, впустив порцию влажного, холодного воздуха и единственного за сегодня клиента — пожилого человека, ищущего карты Парижа 19 века. Элиза механически указала ему на нужный стеллаж, её пальцы сами потянулись к тёплому металлу на груди, под простым свитером. Кольцо. Всегда с ней. Ожерелье она снимала, оставляя в той спальне, в том мире. Оно было слишком тяжёлым, слишком… кричащим для Парижа. Но кольцо — нет. Оно было частью сделки. Частью её.

«Маркус Нокт». Так он назывался здесь. И у него были здесь дела. «Теневой предприниматель», как он сам с циничной усмешкой определял. Он приезжал на неделю, иногда две. Жил в своей роскошной, холодной, минималистичной квартире на набережной Сены. И забирал её туда.

Их первая ночь в этом мире, три месяца назад, была совсем не похожа на первую ночь в Виридисе. Не было грубого захвата, не было ненависти, смешанной с ядовитым желанием. Была ледяная, отточенная до совершенства церемония. Дорогой ресторан, где он смотрел на неё так, будто видел сквозь платье шрамы, оставленные им же. Затем лимузин, молчаливый подъём на лифте. И в центре пустоватой, огромной гостиной, на ковре, стоившем, наверное, как её годовое содержание в университете, он взял её лицо в ладони. Его глаза были тёмными, человеческими, но глубина в них оставалась той же — бездонной, опасной.

— Здесь ты моя жена, — произнёс он тихо, и в голосе не было вопроса, только констатация. — Законно. Со всеми вытекающими… правами и обязанностями.

И он целовал её медленно, подробно, изучая её губы, её дыхание, её реакцию, как учёный изучает редкий, ядовитый экземпляр. Это было не насилие. Это было обладание другого рода — тотальное, безжалостное в своей осознанности. Он снимал с неё платье не порывисто, а с методичной точностью, следя за каждой её дрожью, за каждым мурашком на коже. Его руки, привыкшие сжимать рукоять меча или обвивать хвостом добычу, были невероятно сильны и… умелы. Он знал каждую точку на её теле, которая заставляла её вздрагивать, каждый звук, который она пыталась подавить.

Он вошёл в неё, стоя, прижав её спиной к холодному, идеально ровному стеклу панорамного окна, за которым лежал ночной, сверкающий Париж. Это было медленное, глубокое, неумолимое движение. Не для её удовольствия — для его утверждения. Чтобы метить территорию. Чтобы она чувствовала его в каждом сантиметре своего существа, глядя на огни чужого, родного города.

— Смотри, — прошипел он ей в ухо, его дыхание обожгло кожу. — Смотри на свой мир. И помни, пока он там… ты здесь. Со мной. Моя.

И она смотрела, и чувствовала, как по её внутренней стороне бедер стекает тёплая жидкость, смесь их тел, и не могла понять — было ли это унижением или самым странным, самым извращённым проявлением власти, на которое она, чудовищным образом, отзывалась всем своим одиноким, голодным существом.

После он носил её в огромную, мраморную ванную комнату, мыл с той же отстранённой тщательностью, как будто смывая не физические следы, а её прежнюю жизнь. И укладывал в холодную, огромную постель, где он спал, обвив её всем телом — уже без хвоста, но с той же змеиной цепкостью. Он не позволял ей отодвинуться ни на сантиметр.

Так они и жили в этом мире. У него — дела, встречи с людьми в строгих костюмах, чьи глаза были пусты, как у акул. У неё — попытки вернуться к учебе, к подругам, к жизни. Попытки, которые давались всё тяжелее. Она ловила на себе странные взгляды. Подруги спрашивали: «Ты влюбилась? У тебя кто-то есть? Ты стала какая-то… другая». А она смотрела в зеркало и видела ту же бледную девушку, только в глазах её поселилась тень, а на пальце — холодное белое золото.

Лира — нет, Лера — появлялась иногда. Привозила вещи Маркуса, передавала односложные сообщения. Её взгляд был всё таким же оценивающим. «Вы держитесь, госпожа», — сказала она как-то раз, и Элиза не поняла, была ли это насмешка или констатация факта.

А потом наступал момент возвращения. Обычно он приходил ночью. Будил её, его глаза в полумраке уже светились тем самым золотым ядром. Брал за руку и вёл к тому самому зеркалу в спальне — огромному, в раме из чёрного дерева.

— Пора домой, — говорил он, и это не было ласковым прозвищем для Парижа.

Он прижимал её ладонь к стеклу. Оно холодело, затем становилось жидким, податливым, как плёнка из ртути. Холод пронизывал до костей. Шаг вперёд — и из-под ног исчезал паркет, появлялся шершавый, прохладный камень пола Чёрного дворца. Воздух сгущался, наполняясь знакомыми запахами — воска, древней пыли, полыни и чего-то ещё… металлического, кровного. Магия.

Её тело отзывалось на это место немедленной, животной реакцией. Учащался пульс, кожа становилась чувствительнее, в ушах начинался лёгкий звон — тот самый гул магии, фоновый шум этого мира. И она менялась. Плечи расправлялись. Взгляд становился острее, настороженнее. Здесь она не была студенткой. Здесь она была его женой, мишенью, наследницей. Здесь на шею ложилось тяжёлое, холодное ожерелье с аметистом, который реагировал на биение её сердца.