Попаданка в разводе. Драконам не беспокоить!

Глава 1

Голова раскалывалась так, будто по черепу изнутри били молотом. Каждый удар сердца отдавался в висках острой, пульсирующей болью, перед глазами плыли разноцветные пятна. Я лежала в огромной кровати под балдахином, вцепившись пальцами в шелковые простыни, и мечтала только об одном — чтобы эта пытка прекратилась.

Тошнота подкатывала к горлу волнами, оставляя после себя липкую, кислую горечь. Противная, выматывающая слабость, разливалась по телу тяжелым свинцом.

Ни одного хорошего дня за две недели прибывания в этом мире. Как же я хочу домой! Я бы заплакала, но сил не хватало даже на это.

За окном уже давно рассвело, солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые портьеры, рисуя на полу золотистые полосы. Комната была богато обставлена: резная мебель из темного дерева, картины в тяжелых рамах, фарфоровые статуэтки на каминной полке. Все говорило о достатке и положении. Только мне от этого богатства было физически плохо.

Я попыталась сесть, но комната тут же качнулась, и меня бросило в холодный, липкий пот. Пришлось снова откинуться на подушки.

Я не знала, что со мной такое. Может, съела что-то несвежее? А может, у меня аллергия на этот мир?

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату вплыла Гортензия Либербак.

Она была прекрасна. Свежее, юное лицо, огромные голубые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, тонкая фигурка в кружевном пеньюаре. Ангел, сошедший с полотна старых мастеров. Жаль только, что ангел этот был фальшивым.

— Дорогая, вы сегодня совсем неважно выглядите, — проворковала она, приближаясь к кровати с кружкой дымящегося какао в руках. Ее улыбка была такой приторно сладкой, что головная боль усилилась. — Я приготовила для вас какао. Оно согреет, придаст сил.

Я смотрела на эту улыбку, на эти невинные глаза, и внутри поднималась глухая, темная волна отвращения. Я знала, кто она. Любовница моего мужа. Вернее, не моего, конечно, а бедной девушки, которая обитала в этом теле до меня. Гортензия нагло стояла здесь, в спальне законной жены, с какао и улыбалась так, будто мы были лучшими подругами.

— Не хочу, — прошептала я, отворачиваясь к стене. Голос прозвучал сипло, едва слышно. Голова отозвалась новой вспышкой боли.

— О, ну что вы, — Гортензия присела на край кровати, и матрас слегка прогнулся. Ее сухая, холодная, как у змеи, рука коснулась моего лба. — У вас жар. Нужно обязательно попить. Вот возьмите! Я так старалась, варила сама, с любовью.

С любовью? Это с какой такой любовью, что меня уже второй день лихорадит?

Она поднесла кружку к моим губам. Запахло шоколадом, ванилью и еще чем-то горьким, едва уловимым. Я не хотела пить, но она не отводила руку с кружкой от лица, а у меня не было сил сопротивляться. Я сделала два маленьких глотка. Теплая, приторно-сладкая жидкость обожгла горло и упала в желудок тяжелым камнем.

Гортензия удовлетворенно улыбнулась, поправила кружево на рукаве и, поставив кружку на прикроватный столик, бесшумно выскользнула за дверь.

Я закрыла глаза, проваливаясь в тягучую, муторную дремоту. И вдруг сквозь полусон услышала испуганный громкий шепот:

— Госпожа!

Я вздрогнула, распахнула глаза, и голова отозвалась новой вспышкой боли. Из темного угла комнаты, где стояло массивное кресло с высокой спинкой, выскользнула тонкая фигурка Клодины, моей приходящей служанки. Ее обычно бледное, бесстрастное лицо было перекошено от ужаса.

— Госпожа, — зашептала она, подбегая к кровати и падая на колени, — я видела! Я все видела!

— Что ты видела, Клодина? — спросила я, с трудом ворочая языком. Голова гудела, как колокол.

— Госпожа Либербак! — служанка вцепилась в край одеяла дрожащими пальцами. — Она... она что-то подлила в какао! Из маленького пузырька! Я сидела в углу, она меня не заметила... достала пузырек, откупорила и вылила все до капли вам в кружку! Госпожа, вас травят!

Мир качнулся, и внезапно, все встало на свои места. Я как будто прозрела. Головокружение, тошнота, слабость, эта дикая, разрывающая череп боль... Это было не недомогание. Это было медленное, систематическое отравление.

Перед глазами, как в калейдоскопе, замелькали обрывки последних дней: приторно-ласковые улыбки Гортензии, ее навязчивая забота, странный привкус в еде, холодный, изучающий взгляд мужа, от которого по коже бежали мурашки. Все складывалось в чудовищную, невероятную картину.

Но зачем? Не проще ли было просто развестись? Я чувствовала, что мое существование очень мешает этим двоим, но зачем столько трудностей?

Причина, конечно, была. И веская. Эти двое точно хотели моей смерти. И, судя по всему, были близки к цели. Меня дотравят. Добьют. И никто не придет на помощь: ни муж, который был сам в этом замешан, ни отец, живущий за тридевять земель, ни запуганные слуги, которые внезапно почти все уволились.

Внутри меня, где-то в самой глубине, зашевелилась паника. Но вместе с ней поднялась и холодная, расчетливая ярость. Я не для того выжила в автокатастрофе в моем мире, не для того очнулась в этом чужом мире, чтобы сдохнуть от рук какой-то накрашенной куклы и ее любовника.

Я буду бороться! А лучше сбегу.

Но прежде нужно понять причину.

— Клодина, — мой голос прозвучал на удивление твердо. — Помоги мне сесть в кресло. И запиши свой адрес на всякий случай.

Служанка всплеснула руками, запричитала, но я резким жестом оборвала ее. Некогда было. Я спустила ноги с кровати, чувствуя, как дрожат колени, и, опираясь на плечо Клодины, поднялась. Голова закружилась с новой силой, но я перетерпела, стиснув зубы.

Тяжело упала в кресло и поняла книгу, лежащую на туалетном столике. Ту самую, которую настоящей Лукреции и мне позволялось читать. Про местных богов и праведную жизнь. Отвратительный цинизм со стороны мужа давать жене читать о добродетели, пока сам травит ее!

Я взяла ее, провела пальцем по верхнему обрезу, пока не наткнулась на закладку. Вытащила свернутую вчетверо пожелтевшую бумажку и сунула книгу Клодине.