Попаданка в разводе. Драконам не беспокоить!

Глава 8

Мари тихо и безнадежно расплакалась, закрыв лицо руками. Что-то во мне дрогнуло, что-то старое, из другой жизни, где люди помогали друг другу, а не продавали. Я положила руку ей на плечо, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения.

— Успокойся, — сказала я тихо, но так, чтобы слышала Эмма. — Если хочешь оставайся. — Потом я повернулась к Эмме, и мой взгляд стал таким же острым и холодным, как у нее. — А вы, госпожа, разбирайтесь с ее женихом самостоятельно. Пусть отдает деньги или отрабатывает. Думаю, в вашем новом салуне найдется место для такого предприимчивого молодого человека. Если я правильно помню, работорговля у нас запрещена.

Эмма побагровела, и я подумала, что ее сейчас хватит удар.

— Я тебе еще устрою! — прошипела она, плюнула еще раз и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Вскоре подъехали несколько телег, присланные загадочным кузеном Дерека. Девицы, нагруженные своими пожитками и награбленным добром, начали рассаживаться, переругиваясь и толкаясь. Воздух наполнился визгом, смехом и запахом дешевых духов. Мари стояла рядом, наблюдая за этим хаосом, а потом тихо прошептала:

— Зря я вас в это втянула, мадам. Теперь кроме салуна у вас еще из-за меня будут проблемы.

— Я со всем разберусь, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. Это была ложь, сказанная ей и самой себе, чтобы не упасть духом. — Обещаю.

Наконец, последняя телега, подпрыгивая на ухабах, скрылась за облаком рыжей пыли. Наступила тишина. Гробовая, оглушительная тишина пустого салуна. Было слышно, как где-то скрипит половица, и муха бьется о стекло грязного окна. Вечерело, длинные тени ложились на голый, грязный пол.

— Ну что, довольна своим приобретением, о повелительница «Бешеного лося»? — раздался сзади насмешливый голос Дерека.

Он все еще здесь, черт бы его побрал! Дерек прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с невыносимой ухмылкой.

Я устало пожала плечами.

— Пока не знаю. Спросите через неделю. А сейчас мне нужно где-то переночевать, пока я не свалилась с ног.

Мари тут же встрепенулась, словно стараясь заслужить свое место.

— Есть старый зал для приемов, мадам! Раньше там важных гостей принимали, но Эмма давно его закрыла. Он вон там, за той дверью.

Она повела меня через темный, пропахший плесенью коридор, и мы оказались в еще одном помещении, таком же пыльном и пропахшим запустением. Здесь тоже были эти ужасные красные бархатные обои, но они не так сильно выцвели и выглядели даже слегка благородно.

Вся мебель: диваны, кресла, низкие столики, были покрыты желтыми от пыли и времени покрывалами, от которых пахло нафталином и стариной. Мы с Мари, кашляя и отмахиваясь, стащили их, подняв тучи пыли, и обнаружили под ними добротную, хоть и потертую, мебель из темного дерева. Диваны были широкими, с высокими спинками, обитыми плотной, когда-то дорогой тканью. Если сдвинуть их вместе, получалось подобие большой постели.

Мы кое-как отмыли часть пола тряпкой, найденной в углу, сдвинули диваны и, не раздеваясь, повалились на них. Я слышала, как Мари почти сразу же ровно засопела, а я еще долго лежала, глядя в темноту, где причудливые тени плясали в луче уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в ставне. Я думала о долгах. О пустом салуне. О том, что я сделала. И о том, что у меня не было другого выбора. Никогда не было.

Мы проснулись от громкого, настойчивого стука в парадную дверь и возмущенных мужских голосов.

— Эй, открывайте!

— Что за безобразие?

— Я хочу промочить глотку, сукины дети!

— Эмма! Выставляй бочку! И чтоб девицы были посговорчевей!

Я вскочила, сердце бешено заколотилось, на мгновение показалось, что это вернулся Мартильяк. Мари, заспанная и испуганная, прошептала, протирая глаза:

— Клиенты, мадам... В это время вечером мы обычно открываемся и работаем до полудня. Они как раз в это время оканчивают работу и идут сюда.

Черт! Черт! Черт! Черт! Я подкралась к двери, ведущей в главный зал, сделала глубокий вдох, набрав воздуха в легкие, и, стараясь изобразить самый низкий, хриплый и грозный бас, на какой был способен мой голос, проревела в щель:

— Закрыто! На ремонт! Разойдись, кому сказала!

Снаружи на секунду воцарилась ошеломленная тишина, а потом поднялся ропот недовольства и недоумения.

— Какой еще ремонт? Это что, шутка?

— Эмма что, совсем рехнулась? Кто это там орет?

— Ладно, черт с тобой, пошли к «Золотому ягненку»! Там, по крайней мере, пиво наливают!

Постепенно голоса стихли, и я, прислонившись лбом к прохладной деревянной двери, выдохнула. Первый бой был выигран. Но война, я чувствовала, только начиналась.

Утро не сулило ничего хорошего. Я не выспалась, все тело ныло от неудобного дивана, а в животе урчало от голода. Во рту был противный, горький привкус страха и безысходности. Но, выбравшись из нашего импровизированного убежища, я почувствовала слабый, но явный съедобный запах. Я пошла на него, как зомби, и оказалась на кухне. Она была не такой уж и плохой — просторной, с большой дровяной плитой и, что удивительно, относительно чистой. Видимо, повар держал свою вотчину в чистоте.

Мари уже копошилась у печи, где в большом, слегка обгоревшем котелке варились какие-то корнеплоды. Пахло простой, но такой желанной едой.

— Доброе утро, мадам! — она обернулась и улыбнулась простой, открытой улыбкой. — Завтрак уже будет скоро. Добрый повар Гарри, уезжая, сжалился и оставил в чулане мешок картошки и морковки. Сказал, жалко бросать. А еще, — она с гордостью показала на небольшую грязную кучку на столе, — я сбегала в наш огородик за салуном. Там лук растет, и я пару огурцов сорвала! Дикие, но съедобные!

Мы позавтракали, обжигаясь горяченной картошкой, и мир ненадолго показался не таким уж плохим. Это был лучший завтрак в моей жизни — и в этой, и в прошлой. Наполненная едой и какой-то смутной, теплой надеждой, я поднялась в кабинет, который теперь был моим по праву.