Попаданка в теле ведьмы

Глава 1. Архив

Я умерла среди документов.

Есть в этом что-то закономерное. Восемь лет в историческом архиве — без отпусков, без выходных, без нормального сна. Коллеги говорили: Катя, ты когда-нибудь доработаешься. Я отвечала: до чего, до кандидатской? И смеялась. Оказалось — до аневризмы.

Последнее, что помню: каталожный ящик выдвинулся слишком резко, папка полетела, я потянулась. Резкое движение, вспышка в затылке — короткая, как удар — и темнота.

Тридцать один год, воскресенье, фонд «Петербургское дворянство 1840-1880». Конец — или, как выяснилось, пересадка.

Потолок был лепной, и я смотрела на него, не понимая, почему это важно. Просто смотрела — потому что больше ничего не могла. В голове крутилось одно: вспышка в затылке, темнота, вспышка в затылке, темнота. Белая лепнина, завитки, медальоны по углам — не белый пластик с люминесцентными лампами.

Голова болела. Я осторожно подняла руку — проверить, слушается ли тело. Тело слушалось.

Рука была чужая.

Я не сразу это поняла. Просто смотрела на пальцы и что-то не сходилось. Только через несколько секунд дошло: тонкие пальцы с перламутровыми ногтями — не мои. Браслет золотой — не мой. Запястье узкое, кожа светлая — чужая кожа, чужие руки.

У меня перехватило дыхание.

Я попыталась сесть. Получилось, но комната поплыла так резко, что я едва не легла обратно. Зажмурилась. Открыла глаза.

Большая спальня. Тяжёлые портьеры. Туалетный столик с зеркалом. Кровать с балдахином — вот эта, на которой я сижу. За окном серое небо и голые верхушки деревьев — не музей, не Москва.

Я смотрела на окно, и внутри что-то очень тихо начало паниковать. Не громко, не истерично. Просто тихо и настойчиво: это неправильно, это совсем неправильно.

— Барыня!

Дверь распахнулась. Я дёрнулась — чуть не упала с кровати.

Девушка. Молодая, рыжеватая, в белом чепце. Глаза красные, заплаканные. Увидела меня — прижала руки к груди.

— Господи милостивый. Очнулись.

Она кинулась ко мне — руки к щекам, ко лбу. Я сидела совершенно неподвижно и позволяла. Не потому что так надо — просто не знала, что делать.

— Всё хорошо, барыня? Вы слышите? Вы помните?

Голос у меня получился незнакомый. Чуть выше, мягче.

— Слышу, — сказала я.

Девушка расплакалась — быстро, тихо, с облегчением. Я смотрела на неё и думала только одно: она называет меня барыней. Значит, я здесь хозяйка. Значит, есть роль. Держись за роль — пока больше не за что.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Глаша, барыня. Ваша горничная. — Она подняла голову, посмотрела тревожно. — Вы не помните?

— Голова болит, — сказала я. Это была правда.

Глаша засуетилась — принесла воды, что-то говорила про лекаря, про три часа без сознания. Я пила воду маленькими глотками и осматривала комнату. Свечи в подсвечниках, не лампы. Платье на стуле — тёмное, с кринолином. Фарфоровый умывальник с кувшином. Туалетный столик с флаконами духов.

Девятнадцатый век. Я знала это не потому что спросила — а потому что восемь лет провела в его документах. Эту комнату я бы узнала с закрытыми глазами: запах воска, тяжесть ткани, форма подсвечников. Вторая половина девятнадцатого века, Петербург, судя по виду за окном. Только раньше это был архив. Теперь — за окном.

— Принеси зеркало, — сказала я.

В зеркале сидела незнакомка. Лет двадцати восьми — тридцати, тёмные волосы, выбившиеся из причёски, высокие скулы, серьёзный рот. Светло-карие глаза — сейчас растерянные. Красивая. Я отметила это механически, потому что надо было за что-то держаться.

Не я.

Я убрала прядь с плеча. Незнакомка в зеркале убрала прядь с плеча. Меня затошнило — не от чужого отражения, просто накрыло всё сразу. Я сделала несколько медленных вдохов.

— Как меня зовут? — спросила я у Глаши.

— Варвара Николаевна Светлова, барыня. Вдова полковника Светлова. Четыре года уже как вдова.

— Принеси поесть, — сказала я. — И оставь меня ненадолго.

Когда за Глашей закрылась дверь, я опустила зеркало. Позволила себе одну минуту — просто сидела и чувствовала, каково это: не понимать вообще ничего. Ни где, ни как, ни зачем. Одна минута на то, чтобы это было страшно.

Минута прошла. Я подняла голову.

Итак. Катерина Морозова, тридцать один год, архивист. Умерла от разрыва аневризмы в воскресенье утром. Очнулась в чужом теле — некая Варвара Светлова, вдова, Петербург, девятнадцатый век. Каким образом — неизвестно. Что с настоящей Варварой — неизвестно. Известно одно: специализация Катерины Морозовой — Петербург, вторая половина девятнадцатого века. Если уж куда-то попадать, то хотя бы туда, где знаешь дорогу.

Вселенная, при всём своём безобразии, оказалась последовательной.

Глаша принесла чай и хлеб с маслом, холодную телятину. Я ела методично, не чувствуя особого вкуса, и изучала комнату.

Туалетный столик. Флаконы духов — три штуки, один очень дорогой, судя по хрусталю. Шкатулка деревянная, тёмная, с бронзовыми застёжками. Расчёска черепаховая. И ещё — в углу столика, отдельно от всего остального — небольшой предмет.

Камень. Тёмный, матовый, с тонким узором на поверхности. Лежал на сложенном кусочке бархата, будто его положили специально.

— Что это? — спросила я, кивнув в сторону столика.

Глаша проследила взгляд и едва заметно поморщилась.

— Не знаю, барыня. Вы его вчера вечером принесли. Сказали — не трогать.

Вчера вечером — до обморока. Я встала, подошла к столику, протянула руку к камню.

Пальцы дотронулись до поверхности — и я отдёрнула руку. Не потому что больно. Потому что камень что-то сделал — не физически, где-то внутри, в ощущениях. Как будто кто-то провёл рукой по закрытой двери и дверь отозвалась.

— Вы в порядке, барыня?

— Да, — сказала я. — Не трогай это. Ни в коем случае.

Я отошла от столика. Значит, у Варвары Светловой был какой-то артефакт — что-то, что реагировало на прикосновение, что она принесла домой вчера вечером и в тот же вечер оказалась «без сознания».