Попаданка в злодейку. Жатва императора

9

Я дернулась так резко, что едва не свалилась с пуфика. Инстинкт, животный, первобытный, заставил попытаться вскочить, прикрыться, но его рука — тяжелая, горячая — легла мне на плечо, пригвоздила к месту.

— Ты ох…

— Не дергайся, — голос сочился ледяной насмешкой. — Или ты думала, я обработаю царапину на твоей щеке, а на это решу закрыть глаза?

Я с такой силой стиснула зубы, что в ушах зазвенело.

Сволочь властная! Неандерталец! Он должен был спросить! Хотя бы сделать вид, что мое мнение имеет значение!

Его пальцы, покрытые холодной мазью, коснулись моей спины. И я замерла. Прикосновение было до странного осторожным. Он не просто размазывал мазь, а медленно, сантиметр за сантиметром, проходился по каждому ушибу, каждому кровоподтеку. Холод от мази проникал вглубь, гася тупую, ноющую боль, и от этого контраста — его властного жеста и неожиданно целительного прикосновения — у меня в голове случилось короткое замыкание. Совесть? Нет, не совесть. Скорее, злость на саму себя за то, что эта забота, пусть и продиктованная одному ему известными мотивами, приносила такое отчаянное облегчение.

— Завтра будет легче, — тихо произнес он, и его голос, лишенный металла, прозвучал прямо над моим ухом. — А через три дня и следа не останется.

— Откуда такая уверенность? — хрипло спросила я, торопливо запахивая халат.

— Опыт, — коротко бросил он, и в этом слове было столько всего, что я предпочла не уточнять.

В дверь постучали. Три тихих, почтительных стука.

— Войдите.

В комнату, сгибаясь в три погибели, вошел хозяин, а за ним — двое слуг с подносами. В ту же секунду спальню наполнил такой густой, такой сводящий с ума аромат жареного мяса, печеных овощей и свежего хлеба, что мой желудок издал громкий, протестующий рык. Я поняла, что умираю от голода.

Слуги, не поднимая глаз, бесшумно накрыли на небольшой столик у окна. Белоснежная скатерть, простая, но начищенная до блеска посуда, тяжелые серебряные приборы. Вся эта сцена казалась сюрреалистичной.

— Простите за скромный ужин, господин, — лебезил трактирщик. — Повара уже отпустили, а так поздно мы обычно...

— Все в порядке, — перебил его Дэонар. — Можете идти.

Когда за ними закрылась дверь, я не могла отвести взгляда от стола. Жареная курица с золотистой, хрустящей корочкой, румяный картофель, сыр, масло... Это была не еда. Это было спасение.

— Голодна? — в его голосе проскользнула тень усмешки.

— Да, — честно призналась я.

— Тогда ешь.

Я села за стол, чувствуя себя полной идиоткой. Ужин при свечах. В одном халате. С мужем-императором, которого я немногим ранее готова была прибить вазой. Абсурд.

Дэонар налил в два кубка темно-красный напиток и пододвинул один ко мне. Затем, взяв нож и вилку, отрезал самый большой кусок курицы и положил мне на тарелку. Добавил овощей. Себе наложил еды чисто символически.

Я набросилась на еду, как дикарка. Курица таяла во рту, овощи были сладкими, а морс — это оказался он — показался мне амброзией.

— Когда ты ела в последний раз? — спросил он, наблюдая за мной с непроницаемым выражением лица.

Я попыталась зацепиться за воспоминания, но они рассыпались, как гнилая ткань. Память о последних днях была нечеткой, смазанной, как акварель под дождем. Боль, липкий, всепоглощающий страх, темнота комнаты, где меня держали... Время потеряло свои очертания, превратившись в вязкую, тягучую массу, состоящую из унижения и глухой, нарастающей ярости. Дни и ночи слились в один сплошной кошмар.

— Позавчера. Кажется, — пробормотала я с набитым ртом. — Или вчера. Не помню.

— Понятно.

Он больше ничего не сказал, только молча пододвинул ко мне блюдо с сыром и долил в кубок морс. Мы ели в тишине, нарушаемой лишь треском дров в камине и далеким уханьем совы за окном.

— Завтра будем в столице, — произнес он так же буднично, как говорят о погоде.

Я поперхнулась.

— Завтра?

— До дворца отсюда полдня пути. К вечеру будем дома.

Дома. Он сказал «дома». Для меня же это слово прозвучало как «тюрьма». Улей, кишащий ядовитыми змеями, которые только и ждут, чтобы вцепиться в новую игрушку императора.

— И что меня там ждет? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Дэонар отложил вилку.

— Жизнь, — просто ответил он.

— И все?

— Не совсем, — он сделал глоток из своего кубка, глядя на меня поверх края. — Официально ты моя жена, и узкий круг лиц будет об этом знать. Для всех остальных ты станешь моей личной помощницей. Будешь жить в смежных со мной покоях, чтобы всегда быть под рукой.

Я замерла, держа в руке куриную ножку.

— Помощницей? В смежных покоях?

Он молча смотрел на меня, словно давая время осознать услышанное.

— Какую именно часть моего гениального плана ты не поняла? — в его голосе снова зазвенела насмешка.

— Ту, — выдохнула я, — где я живу рядом с тобой.

— У тебя будут определенные... обязанности, — медленно проговорил он. — Но об этом мы поговорим позже.

Меня бросило в холодный пот. Обязанности. Какое же мерзкое, липкое слово. В моей голове оно тут же обросло плотью, превратившись в единственно возможное для жены императора — наследники. И следом, как ядовитый плющ, вполз елейный голос «мамаши» Селесты: «Твой долг, девочка, — рожать здоровых сыновей. Лежать смирно и думать о величии империи».

Думать об империи! Конечно! О чем же еще думать, когда тебя используют как племенную кобылу? Визуализировать новые завоевания, пока он пыхтит сверху, выполняя свою часть «долга»? Спасибо, я лучше подумаю о том, в какую часть его имперского тела удобнее всего вонзить этот столовый нож.

— А если я откажусь? — процедила я, чувствуя, как внутри все сжимается в боевую пружину.

Дэонар посмотрел мне прямо в глаза, и улыбка медленно исчезла с его лица. Он вытер губы салфеткой, встал из-за стола и подошел к окну, глядя в ночную тьму.

— Скажем так, — произнес он, не оборачиваясь, и его голос прозвучал тихо, но окончательно. — Я бы с радостью предоставил тебе право выбора. Но, к несчастью для нас обоих, его у нас нет. Ни у тебя, ни у меня.