Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!

Глава 1. Грохот вместо приговора

- Подписывать не буду.

Голос за дверью принадлежал мужчине, который привык, что после этих слов разговор заканчивается. Низкий, негромкий, без раздражения. Я не знала, что именно он отказался подписать, зато очень хорошо чувствовала железо на левом запястье.

Короткая цепь уходила к кольцу в стене. Я сидела на узкой койке в комнате, где помещались еще стол, умывальник и шкаф с пузырьками. Свет из высокого окна ложился на пол мутным прямоугольником. На мне было темное шерстяное платье, застегнутое под горло, и белый передник с бурым пятном возле кармана. Голова болела так, словно внутри черепа перекатывали тяжелый шар.

- Герман Алексеевич, перевод назначен на сегодня, - ответил другой мужчина. - Арестованная должна быть в губернской тюрьме до вечернего поезда. У меня распоряжение следователя.

- У вас распоряжение на перевод живого человека. Варвара едва стоит.

Варвара.

Имя отозвалось внутри чужим испугом и больше ничем.

Я подняла правую руку. Узкие пальцы, короткие ногти, желтоватый след на коже большого пальца. На левом предплечье виднелось старое гладкое пятно от химического ожога. Руки врача, но не мои. Мои были шире, с узлом на среднем пальце и тонким белым шрамом после разбитой ампулы.

Последним настоящим воспоминанием был не этот кабинет. Красная лампа над дверью операционной. Дым, который шел из вентиляционной решетки. Ординатор Лешка, пытавшийся вернуться за телефоном, пока мы выводили больного с наружным фиксатором. Я вытолкнула его к лестнице, вернулась перекрыть кислород и услышала, как над головой ломается перекрытие.

Сорок девять лет. Александра Багрецова. Хирург-травматолог. Если это был сон перед смертью, мой мозг выбрал для него слишком убедительную боль в запястье.

За дверью пристав кашлянул.

- Ваша супруга обвиняется не в краже кошелька. После операции умер ваш родной брат. Пропали лекарства. Нашлись деньги. Хотите оставить ее здесь, в двух шагах от аптеки?

Несколько секунд никто не отвечал.

- Я помню, в чем ее обвиняют.

Теперь в голосе Германа было нечто хуже гнева. Усталость человека, который повторял это самому себе много месяцев.

Я осторожно встала. Комната качнулась, но не слишком сильно. Тело было моложе моего, истощенное и обезвоженное. Правое запястье отзывалось тупой болью, будто его недавно выворачивали. Под платьем обнаружились нормальное белье, корсет без чрезмерной затяжки и чулки. На ногах стояли шнурованные ботинки. Никакой мистической подсказки, только практические сведения.

На столе лежал лист, прижатый чернильницей. Я дотянулась до него цепью.

«Врач Варвара Сергеевна Нагорина-Корженевская...»

Дальше шли слова «небрежение», «смерть Кирилла Алексеевича», «карболовая кислота» и «домашнее содержание под надзором». Буквы расплывались. Возле чернильницы лежали круглые очки в тонкой оправе. Я надела их, и строки собрались в резкую картинку.

Варвара была близорука. Варвара была врачом. Варвара была женой мужчины за дверью и обвинялась в смерти его брата.

Начало не обещало спокойной практики.

- Поезд уйдет без нее, - произнес Герман. - До осмотра врача.

- Заводской доктор в Нижнем, - возразил пристав. - Вернется только завтра.

Я открыла рот, собираясь сообщить, что осмотр могу провести сама, и в этот момент мир ударил меня в грудь.

Сначала пришел низкий толчок. Стекла выгнулись, шкаф подпрыгнул у стены. Потом снаружи рявкнуло так, что звук не поместился в ушах. Окно лопнуло внутрь. Я успела закрыть лицо локтем, а спиной врезалась в койку. По комнате пронеслись мелкие осколки, пузырьки попадали с полок.

Дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Пристав в сером мундире держался за косяк. Второй мужчина был выше, в темном рабочем сюртуке без пальто. Лицо с резкими скулами показалось знакомым не памяти, а телу: сердце ударило часто и болезненно, дыхание сбилось.

Герман Корженевский.

Он посмотрел на меня только один раз, быстро проверяя, ранена ли. Затем повернулся к окну. За кирпичными корпусами поднимался черный дым.

- Прокатный, - сказал он.

Во дворе завыл заводской гудок. Не размеренно, а короткими рваными толчками.

Герман уже бежал по коридору. Пристав выругался и бросился следом, забыв, что цепь на моем запястье осталась пристегнутой к стене.

- Эй! - крикнула я.

Никто не вернулся.

Я дернула цепь. Кольцо сидело глубоко, замок был цел. На полу возле двери валялась связка ключей, выпавшая у пристава, но до нее не хватало ладони. Я стащила с койки простыню, скрутила край и бросила. Со второй попытки ткань накрыла ключи. Медленно подтянула их к себе.

Третий ключ открыл браслет.

Я не успела решить, куда идти. Из приемной донесся крик:

- Носилки сюда! Живее!

По коридору протопали сапоги. Двери хлопнули, заговорили сразу несколько человек. Запах дыма стал гуще, к нему примешались жженая ткань и кровь.

Память тела знала дорогу. Я вышла из комнаты, миновала лестницу и оказалась в просторной приемной с длинной деревянной скамьей. На столе сидел молодой рабочий, прижимая ладонь к рассеченному лбу. Женщина в сером платье перевязывала ему голову, а худой фельдшер пытался одновременно открыть шкаф и спросить имя у мужчины на носилках.

Носилки поставили на пол. У пострадавшего была бледная, влажная кожа. Штанина на правом бедре быстро темнела. Кровь уже собралась лужей под брезентом.

- На стол его, - приказала женщина в сером.

- Не поднимайте, - сказала я.

Все обернулись.

Женщина застыла с бинтом в руках. Лицо у нее было широкое, спокойное, волосы убраны под белый платок.

- Варвара Сергеевна?

- Как вас зовут?

- Ульяна Матвеевна.

- Ульяна Матвеевна, принесите жгут. Если нет резинового, ремень и деревянную палочку. Данила, вы фельдшер?

Худой юноша кивнул.

- Тогда перестаньте открывать шкаф и прижмите артерию вот здесь.

Я опустилась возле носилок, провела пальцами по внутренней поверхности бедра выше раны и надавила. Кровь пошла медленнее. Данила побелел, но сел рядом и заменил мою руку.