Попаданка. Хирург для бессмертных

Пролог. Смерть и анатомия

Звук, с которого начинается смерть, всегда одинаков. Это не драматический вздох, не прощальное
слово и не патетический стон, который так любят показывать в дешевых кинематографических
лентах. Это сухой, монотонный, невыносимо ровный писк кардиомонитора. Длинная,
непрерывная линия на зеленоватом экране, за которой следует пустота.

Анна Воронцова знала этот звук слишком хорошо. За свои тридцать один год жизни,
последние семь из которых прошли в режиме перманентного дежурства в отделении экстренной
кардиохирургии, она слышала его сотни раз. Она привыкла встречать смерть лицом к лицу,
разделенная с ней лишь тонким слоем стерильного латекса на пальцах и сталью хирургического
зажима.

— Аортальный зажим, — её голос прозвучал глухо из-под трехслойной медицинской маски.
В операционной было прохладно — кондиционеры поддерживали строгие шестнадцать градусов,
— но под стерильным халатом у Анны между лопаток струился горячий пот. — Быстрее. Мы
теряем давление.

Ассистент подал инструмент молча, улавливая её движения по первому полувзгляду. На
операционном столе лежал двадцатилетний парень. Мотоциклист. Разрыв восходящей аорты,
массивная гемотампонада сердца, сочетанная травма грудной клетки. Шансы на выживание при
поступлении оценивались в три процента. Те самые три процента, которые старые профессора
называют «ошибкой морга», а Анна называла «рабочим полем».

Её пальцы двигались с автоматизмом часового механизма. Никаких эмоций. Жалость не
умеет шить сосуды. Сострадание не остановит внутреннее кровотечение, когда кровь хлещет в
околосердечную сумку, сдавливая правое предсердие и лишая орган возможности сделать хотя
бы один полноценный толчок. В операционной Анны Воронцовой существовала только анатомия
— чистая, суровая, осязаемая геометрия человеческого тела.

— Пропилен три нуля на круглой игле, — скомандовала она, не поднимая головы. Её глаза,
уставшие, окруженные темными тенями от хронического недосыпа, были прикованы к операционному полю. Каждый стежок должен был ложиться точно через два миллиметра от
предыдущего. Чуть левее — и тонкая, истонченная стенка сосуда прорежется, превращая
операцию в бойню. Чуть правее — и сузится просвет.

Время текло иначе. Оно сжималось и растягивалось, подчиняясь не часовой стрелке, а ритму
искусственного кровообращения. Мир сузился до размеров раны, залитой ярким белым светом
бестеневых ламп. Запах прижженной электрокоагулятором ткани смешивался с резким ароматом
изопропилового спирта.

— Снимаем зажим, — тихо произнесла Анна спустя вечность. — Запускаем сердце. Разряд.

Тело парня на столе коротко вздрогнуло. Монитор отозвался хаотичной кривой фибрилляции.
Тревожный зуммер ударил по натянутым нервам операционной бригады.

— Еще раз. Двести джоулей. Разряд.

Снова толчок. И вдруг — чудо, которое Анна никогда не считала чудом, зная цену каждому
завязанному узлу. Кривая на мониторе выровнялась, превращаясь в ритмичные, упрямые зубцы.
Семьдесят два удара в минуту. Синусовый ритм. Давление девяносто на шестьдесят. Стабильное.

— Держится, — выдохнул молодой интерн у неё за плечом, едва не плача от облегчения.

Анна не улыбнулась. Она лишь закрыла глаза на секунду, чувствуя, как внутри неё, где-то в
глубине грудной клетки, разливается странная, свинцовая тяжесть. Это была тридцать шестая
рабочая смена без нормального сна. Третья операция за сутки. Её собственное сердце работало на
износ, подгоняемое литрами дешевого растворимого кофе и чистым адреналином
профессионального упрямства.

— Зашивайте, — сухо сказала она, отходя от стола. — Я заполню карты.

Она сорвала с себя латексные перчатки, швырнув их в бак для медицинских отходов класса Б.
Шагнула в предоперационную, подставила руки под струю ледяной воды. Мыло пенилось,
смывая невидимые следы чужой крови. Тяжесть в груди не проходила, напротив, она
превратилась в тупую, давящую боль, отдающую в левую лопатку и нижнюю челюсть.

Как кардиолог, Анна поставила себе диагноз мгновенно, еще до того, как колени начали подгибаться.
«Острый коронарный синдром. Обширный инфаркт миокарда. Типичная иррадиация».
Она попыталась вдохнуть, но легкие словно наполнились жидким стеклом. Мир вокруг начал
стремительно терять краски, превращаясь в зернистую черно-белую фотографию. Кафельный
пол предоперационной метнулся навстречу. Перед тем как окончательно погрузиться в темноту, Анна услышала, как за стеной, в операционной, снова закричал зуммер. Но на этот раз это был
монитор её собственной жизни.

— Сначала диагноз. Потом лечение.

Это было последнее, о чем она подумала. Профессиональный девиз, ставший её последней
земной мыслью.

***

Возвращение сознания было отвратительным. Оно принесло с собой не покой и не свет в конце
тоннеля, а запахи. Острые, удушливые, незнакомые. Пахло сушеной полынью, прогорклым
жиром, пережженным ладаном и застоявшейся сыростью. Никакой стерильности. Никакого
запаха озона и антисептиков.

Анна попыталась открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Каждое движение
отзывалось тупой, ноющей болью во всем теле. Но это была не та боль, которую чувствует
человек после обширного инфаркта и реанимационных мероприятий. Не было сломанных при
непрямом массаже ребер, не было жжения в месте введения катетера.

Вместо этого она чувствовала глубокое, изнуряющее истощение, словно из неё выкачали всю
кровь, заменив её холодной колодезной водой.

— Очнулась? Надо же, выжила-таки... — над самым ухом раздался дребезжащий,
недовольный женский голос. — А я говорила старшему брату, нечего тратить на эту бездарность
даже порченую пилюлю очищения. Все равно толку не будет. Духовное ядро размером с
горчичное зерно, а гонору, как у дочери бессмертного мастера.