Попаданка: Жена для аскета

Глава 8. Язык кожи и шепот заговора

После заседания совета дворец затаился. Формально все выражали мне подчеркнутое почтение, но за поклонами и церемониальными улыбками сквозила напряженная настороженность. Удар, нанесенный Викрамом Гопалу, отозвался гулкой тишиной — страхом перед правителем и затаенной злобой ко мне.

Но в личных покоях махараджи царила иная атмосфера. Здесь, за тяжелыми резными дверями, мы были просто мужчиной и женщиной. Вернее, не «просто». Страсть, вспыхнувшая между нами, не утихала, а лишь нарастала, обретая новые оттенки.

В тот вечер Викрам стоял у окна, глядя на залитый лунным светом сад. На нем был лишь простой дхоти, завязанный на бедрах. Свет лувы выхватывал из полумрака рельеф мышц на спине, шрамы, казавшиеся серебряными в этом свете.

— Ты молчишь весь вечер, — сказал он, не поворачиваясь. — О чем думаешь?

Я сидела на краю массивной кровати, обнимая колени. На мне было его одеяние — тяжелый шелковый халат, пахнущий сандалом и им. Он был невероятно велик, но его тепло и запах обволакивали меня, как защитный кокон.

— О том, что твой народ никогда не примет меня, — тихо ответила я. — Они видят в меня ведьму, чужеродное существо, посягнувшее на их устои.

Он обернулся. Его лицо было в тени, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда.
—Они примут. Со временем. Когда увидят результаты твоих реформ. Когда их жизнь станет лучше.

— А если не станет? — в голосе моем прозвучали нотки отчаяния, которые я тщетно пыталась скрыть. — Если все, что я принесла с собой, окажется бесполезным в этом мире? Если я ошибаюсь?

Он медленно подошел ко мне. В лунном свете его глаза казались бездонными.
—Ты боишься? — его голос был низким, ласковым. — Такая храбрая, и вдруг — боишься?

— Я не боюсь врагов, — прошептала я. — Я боюсь подвести тебя.

Он опустился передо мной на колени, его руки легли на мои босые ступни. Прикосновение было неожиданно нежным.
—Ты не можешь подвести меня, — он сказал это так просто, так убежденно, что у меня перехватило дыхание. — Потому что ты уже изменила все. Ты изменила меня.

Его руки скользнули по моим икрам, подол халата задрался, обнажая кожу. Его пальцы были шершавыми, но движение — бесконечно бережным.
—До тебя я был правителем. Аскетом. Статуей, которой поклоняются. Ты заставила меня чувствовать. Сомневаться. Жить. — Его губы коснулись моего колена, и по телу пробежала дрожь. — Если это все, чего ты добьешься, уже этого достаточно.

Я провела пальцами по его волосам, ощущая их густую шелковистость.
—Ты говоришь как влюбленный юноша, а не как махараджа.

Он поднял голову, и в его глазах вспыхнули знакомые искры.
—С тобой я и есть влюбленный юноша. — Его руки обхватили мои бедра, и он привлек меня к себе так, что я соскользнула с кровати прямо к нему. — Юноша, который сходит с ума от одного твоего прикосновения.

Его губы нашли мои в жаждущем поцелуе. Это был не поцелуй власти или обладания. Это был поцелуй голода. Голода по близости, по пониманию, по тому единственному человеку, перед которым он мог быть уязвимым.

Он снял с меня халат, и его ладони скользнули по обнаженной спине, прижимая меня к его горячей коже. Я чувствовала каждое биение его сердца, каждый вздох. Его губы переместились к моей шее, оставляя влажные, горячие следы.

— Ты пахнешь знанием, — прошептал он против моей кожи, его дыхание обжигало. — И властью. И чем-то еще... таким неизведанным, что сводит меня с ума.

— А ты пахнешь... — я вдохнула его запах, смесь сандала, пота и чего-то неуловимого, что было сутью его, —...домом.

Он замер, потом отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза.
—Что?

— Домом, — повторила я, чувствуя, как смущение заливает мои щеки. — Ты пахнешь так, как должен пахнуть дом. Местом, где тебя ждут. Где тебя понимают.

Его лицо смягчилось, в глазах появилось что-то ранимое, глубоко спрятанное.
—Никто никогда... — он не закончил, просто привлек меня снова, и его объятия были крепче, отчаяннее.

Он поднял меня на руки и уложил на кровать, его тело прикрыло мое, тяжелое и желанное. На этот раз не было спешки, не было яростной страсти первого раза. Было медленное, тщательное исследование. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были вопросом и ответом одновременно.

— Здесь, — прошептал он, касаясь губами изгиба между шеей и плечом, — твой пульс бьется как у испуганной птицы, когда я касаюсь тебя вот так.

Его пальцы скользнули между моих бедер, и я вздохнула, выгибаясь навстречу.
—А здесь... — его голос стал хриплым, —...ты становишься такой влажной, такой готовой принять меня, когда я шепчу тебе на ухо...

Он сказал что-то на санскрите, старинный стих, полный откровенной чувственности. Слова, которые я понимала лишь отчасти, но их смысл был ясен по тому, как мое тело откликалось на них.

— Что... что это значит? — выдохнула я, когда его губы нашли мою грудь.

— Это значит, что твое тело — это храм, а я — его преданный служитель, — прошептал он, и его язык обвел сосок, заставив меня вскрикнуть. — И я намерен возносить молитвы до самого рассвета.

Он исполнил свое обещание. Его ласки были истовыми, почти религиозными в своей преданности моему наслаждению. Он узнавал мое тело лучше, чем я сама, находил такие места, о которых я не подозревала, доводя до исступления одним лишь прикосновением языка.

Когда он вошел в меня, это было медленно, невыносимо медленно, его глаза не отрывались от моего лица.
—Смотри на меня, — приказал он тихо. — Я хочу видеть, как в твоих глазах гаснет все, кроме меня.

И я смотрела. Смотрела, как его черты искажаются от наслаждения, как его губы шепчут мое имя, как его тело движется в ритме, который казался древним, как сам мир. В этот момент не было дворцовых интриг, не было врагов, не было страха. Были только мы — два одиноких сердца, нашедших пристанище друг в друге.

Позже, когда мы лежали сплетенные в темноте, его рука лежала на моем животе, он внезапно сказал:
—Мне донесли, что Гопал тайно встречался с брахманами из храма Шивы.