Попаданка: Жена для аскета

Глава 23. Вечность, начавшаяся сегодня

Первые дни после родов прошли в каком-то сладком, нежном тумане. Наша дочь, которую мы назвали Сарасвати — «чудесная» на санскрите — стала центром нашей маленькой вселенной в Амаравати. Она была крошечным существом с моими глазами и его упрямым подбородком, и каждый ее вздох, каждое движение казались нам величайшим чудом.

Викрам оказался неожиданно искусным отцом. Этот грозный правитель, перед которым трепетало целое царство, мог часами качать на руках крошечную дочь, напевая ей старинные колыбельные на языке, который я до конца не понимала, но мелодия которого убаюкивала нас обоих.

— Смотри, — прошептал он однажды ночью, когда Сарасвати спала у меня на груди после кормления. — Она улыбается во сне. Должно быть, видит ангелов.

— Или просто газы, — улыбнулась я, но сердце мое таяло от той нежности, с которой он смотрел на нашу дочь.

— Нет, — он покачал головой, его палец осторожно коснулся крошечной щечки. — Она видит прекрасные сны. О мире, который мы построим для нее. О любви, в которой она родилась.

Он поднял на меня глаза, и в них было столько любви, что у меня перехватило дыхание.
—Спасибо, — прошептал он. — За нее. За все.

— Это я должна благодарить тебя, — я протянула свободную руку, и он взял ее, прижав к своим губам. — Ты дал мне все. Дом. Любовь. Семью.

Через неделю после родов врач разрешил мне вставать и немного ходить. Первым делом я вышла на террасу — ту самую, где мы любили друг друга под солнцем всего несколько недель назад. Теперь все было иначе. Я была иной. Мы были иными.

Вечером того же дня, когда Сарасвати наконец уснула в своей колыбели рядом с нашей кроватью, Викрам подошел ко мне. Я стояла у окна, глядя на звезды, когда его руки обняли меня сзади.

— Ты уже достаточно окрепла? — прошептал он на ухо, его губы коснулись моей шеи.

Я почувствовала знакомый трепет, прошедший по телу.
—Врач сказала, нужно подождать еще...

— Я не об этом, — он мягко повернул меня к себе. — Я спрашиваю, достаточно ли ты окрепла, чтобы выдержать то, как сильно я хочу тебя.

Его глаза в лунном свете горели тем самым огнем, который я знала и любила, но теперь в нем была новая глубина — отцовская нежность, смешанная с мужской страстью.

— Я... — я не успела договорить, потому что его губы уже нашли мои.

Это был первый наш поцелуй после родов — нежный, почтительный, но с подтекстом голода, накопленного за недели вынужденного воздержания. Когда мы разорвали поцелуй, оба дышали тяжело.

— Я боюсь причинить тебе боль, — прошептал он, его руки скользнули к застежкам моего ночного платья.

— Ты никогда не причинял мне боли, — я помогла ему расстегнуть застежки. — Только удовольствие.

Платье упало на пол, и я предстала перед ним — все еще полная после родов, с растяжками на животе, с грудью, наполненной молоком. Раньше я бы смутилась, но теперь видела себя его глазами — глазами мужчины, который видел во мне не просто тело, а чудо, подарившее ему дочь.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и в его голосе не было лести, только благоговение. — Еще прекраснее, чем была. Потому что теперь я вижу в тебе мать моей дочери.

Он опустился на колени и начал целовать мой живот — нежно, почтительно, касаясь губами каждой растяжки, словно целуя шрамы славной битвы.

— Здесь, — прошептал он, — она росла. Здесь она была частью тебя. — Его губы поднялись выше, к груди. — А здесь... здесь ты кормишь ее жизнью.

Он взял сосок в рот, но не так, как делал это раньше — не с целью возбуждения, а с почти религиозным благоговением. Когда из груди брызнуло молоко, он не отпрянул, а просто принял его, потом поднял на меня глаза.

— Ты вкусная, — улыбнулся он, и в его улыбке была детская озорность, которую я видела редко.

— Викрам, это... — я засмущалась, но он снова припал к груди, и волна странного, нового удовольствия прокатилась по мне.

Он ласкал меня языком, пока я не застонала, держась за его волосы. Потом опустился ниже, его губы нашли то место, которое так долго было запретным. Его прикосновения были невероятно нежными, будто он боялся повредить хрупкое исцеление.

— Здесь, — прошептал он, — она появилась на свет. Здесь ты стала матерью.

Его язык коснулся меня, и я вздрогнула, чувствуя смесь физического удовольствия и глубокой эмоциональной связи. Это было иное наслаждение — не яростное, а исцеляющее, подтверждающее, что мое тело все еще принадлежит мне, все еще может чувствовать, любить.

Когда первый, осторожный оргазм прокатился по мне, я закричала тихо, чтобы не разбудить дочь. Викрам поднялся и взял меня на руки — осторожно, как драгоценность — и отнес к кровати.

— Я войду в тебя, — прошептал он, становясь между моих ног. — Но только если ты скажешь, что готова.

— Я готова, — выдохнула я, глядя ему в глаза. — Я всегда готова для тебя.

Он вошел медленно, невероятно медленно, давая моему телу привыкнуть к его размеру после перерыва. Было немного непривычно, немного странно, но когда он полностью вошел, это чувство сменилось глубоким, всепоглощающим единением.

— Боже, — прошептал он, замирая. — Ты... ты стала еще прекраснее внутри. Еще теплее. Еще...

Он не договорил, просто начал двигаться — медленно, глубоко, с такой нежностью, что слезы выступили у меня на глазах. Это был не просто секс. Это было подтверждение. Подтверждение того, что мы все еще мы. Что материнство не изменило меня как женщину. Что отцовство не изменило его как мужчину. Что мы все еще Викрам и Эля — двое влюбленных, нашедших друг друга вопреки всему.

— Я люблю тебя, — сказал он, его глаза не отрывались от моих. — Люблю тебя как женщину. Как царицу. Как мать моей дочери. Люблю каждую часть тебя. Всегда.

— И я тебя, — я обняла его, притягивая ближе. — Люблю тебя как мужчину. Как правителя. Как отца моей дочери. Люблю так сильно, что иногда мне кажется, сердце разорвется.

Наши тела двигались в том медленном, глубоком ритме, который стал нашим языком любви в этом убежище. И с каждым движением я чувствовала, как заживают последние раны — не физические, а те, что остались от страхов и сомнений. Как подтверждается наша связь. Как рождается новая фаза нашей любви — более зрелая, более глубокая, более вечная.