Попаданка.Хозяйка мертвой деревни

1

Сначала появилась боль. Ныло все тело, от макушки до пяток, каждая косточка отзывалась, стоило шевельнуться. Так у меня болела спина после того, как я за один день перетаскала на дачу двадцать ведер перегноя. Только сейчас болела не одна спина. Болело все.

Я лежала с закрытыми глазами и пыталась вспомнить, что было вчера. Вечер помнила. Полила рассаду на подоконнике, помидоры уже тянулись к форточке, наглые, как соседский кот. Поясница ныла, я выпила таблетку и легла. Все. Дальше пусто.

Пахло странно. Травами, воском и еще чем-то, вроде остывшей печки. У меня дома так не пахло никогда. У меня дома пахло валокордином и геранью.

Я открыла глаза.

Потолок был высокий, белый, с лепниной по углам. Побелка местами потрескалась, по карнизу шла тонкая паутинка, но сам потолок был господский, с размахом. В моей квартире такие потолки не водились. В моей квартире до потолка можно было дотянуться шваброй.

— Очнулась! Голубушка моя, очнулась!

Надо мной склонилось лицо. Круглое, доброе, в белом платке по самые брови. Женщине было на вид около шестидесяти, моя ровесница почти, и по щекам у нее текли слезы, а она их даже не вытирала.

— Живая! А я уж думала, отойдешь ты у меня. Четвертый день в жару мечешься, ничего не ешь, воду и ту не пьешь почти. Ох, горе ты мое, да разве можно так убиваться. Подумаешь, беда какая. Справимся. Мы с тобой еще как справимся.

Она гладила меня по руке и причитала, а я смотрела на это и понимала, что рука чужая, не моя.

Пальцы тонкие, белые, кожа гладкая. Ни одного пигментного пятна. Молодая рука. Девичья.

В пятьдесят семь лет свою руку знаешь наизусть, уж поверьте.

— Пить, — просипела я.

Голос тоже был чужой. Высокий, слабый, молодой. Женщина засуетилась, поднесла кружку, придержала мне голову. Вода отдавала травами и медом. Я выпила все до дна и провалилась обратно в темноту.

В темноте мне показывали чужую жизнь.

Зал с высокими окнами. Я стою посреди этого великолепия в голубом платье, тесном в груди, и не смею поднять глаз. Напротив мужчина, немолодой, с брезгливо поджатыми губами. Он держит мою ладонь двумя пальцами, как дохлую мышь. Рядом еще один, постарше, в темной мантии, водит над нашими руками камнем на цепочке. Камень висит спокойно и даже не думает светиться.

— Пусто, — говорит человек в мантии. — Сожалею, господин. Ни искры.

Жених отпускает мою руку и вытирает пальцы платком. При всех. При маменьке, при папеньке, при сестрах, при гостях вдоль стен.

— Я предполагал, что слухи преувеличены, — говорит он скучным голосом. — Но чтобы настолько. Пустышка. Приношу извинения за отнятое время, господа. Мое почтение.

И уходит. А по залу ползет шепоток, и маменька белеет, и папенька смотрит на меня так, будто это я сейчас вытерла руки платком при гостях.

Потом была ночь, и слезы в подушку, и разговор через дверь, который мне слышать не полагалось. Отец говорил, что это был последний, седьмой. Что больше приглашений рассылать некому, весь свет уже посмеялся. Что есть деревня, дальняя, за лесом, дед когда-то оставил. Отписать ей в приданое, выделить содержание на первый год и пусть живет. Тихо, без глаз, без позора.

Маменька не возразила ни словом. Спросила только, как это будет выглядеть перед людьми. Отец ответил, что лучше, чем держать позор дома.

Ее. То есть уже меня. Мирабель Зейн, девятнадцати лет от роду, седьмой раз отвергли из-за отсутствия дара. И родители спихнули меня с глаз долой, чтобы не позорила род и сестер, у которых есть искра магии.

Она приехала сюда, проплакала неделю, слегла в горячке и угасла. Тихо, послушно, как жила. А проснулась уже я.

Открыла я глаза, судя по свету, на другой день. В окно било солнце, боль отступила и оставила после себя только слабость да звон в ушах. Я села в кровати и посидела немного, привыкая к новому устройству мира.

Значит, так. Тело чужое, молодое, зовут Мирабель. Мир чужой, есть магия и ее проверяют камнем на веревочке. Своего тела и дома больше нет, и рассаду мою польет разве что соседка Валя, когда хватится, что я на звонки не отвечаю. Об этом я решила подумать потом. Есть вещи, о которых лучше думать потом, иначе никак.

А пока следовало разобраться с наследством.

— Замуж не взяли. Горе какое. Мне-то что, я за него и не собиралась. Зато деревню дали, я бы еще подумала, что выгоднее., — сообщила я потолку с лепниной.

В углу что-то зашуршало.

Я замерла. Шуршание прекратилось. Мыши, наверное.

Дверь скрипнула, вошла вчерашняя женщина с подносом.

— Встала! Ну слава Пресветлой, отпустило. А я бульончику принесла, куриного. Курочка, правда, последняя была, ну да ничего, тебе сейчас силы нужнее.

Последняя курочка. Хорошенькое начало.

Женщину, как подсказала мне чужая память, звали Марфа. Ключница. Нянчила Мирабель с рождения, а когда семья собирала болезную в ссылку, из всей прислуги поехала с ней одна. Остальным в глушь ехать было не с руки, а Марфе было не с руки бросать свою девочку.

Бульон я выпила весь. Марфа смотрела на меня с такой надеждой, что кусок в горле застревал. Так смотрят на рассаду после заморозков. Вдруг отойдет.

— Марфа, — сказала я. — Помоги мне встать. Хочу на воздух, подышать. Належалась.

— Да куда тебе, столько дней не евши!

— Уже евши. Веди.

Она поохала, но подставила плечо. Ноги держали плоховато, зато были молодые, и к концу коридора мы с ними уже договорились. Дом оказался хороший. Каменный, в два этажа, с высокими окнами. Снаружи, когда Мирабель подъезжала, он показался ей тюрьмой, а мне из чужой памяти виделось другое: белые стены, пусть и в потеках, крепкое крыльцо, ровная крыша. Дом был просто уставший. Запущено все, это да. Пыль, пустые комнаты, мебель в чехлах. Дом давно перестал ждать гостей.

В конце коридора на втором этаже обнаружилась дверь на балкон. Я толкнула ее и вышла.

Солнце стояло высоко, воздух был теплый, густой, по всему выходило лето в разгаре. Середина, а то и макушка. И с балкона открывался вид на мои владения.