Попала, но не в Золушку

Глава 4. Осадок после бала и приглашение в лабораторию

Бал закончился, как и предписывало каноничное расписание: таинственная красавица исчезла ровно в полночь, оставив принца Кассиана с хрустальной туфелькой в руках и с выражением одержимого романтика на лице. Во дворце началась лихорадка. Слуги сновали, как встревоженные муравьи, а знатные дамы, включая Дризеллу, уже примеряли в воображении стекляшку на свою, увы, далеко не миниатюрную ногу.

Мы возвращались домой в карете, наполненной тяжёлым, звенящим молчанием. Леди Тремейн сидела, выпрямившись, как королева, отправляющаяся на эшафот. Дризелла рыдала тихо, но с надрывом, размазывая по щекам дорогую пудру. Её золотой наряд, казалось, потускнел и обвис.

Я же смотрела в тёмное окно, чувствуя странное опустошение. План «быть незаметной» сработал. Никто, кроме принца Джулиана, не обратил на меня особого внимания. Но и это внимание было похоже на пристальный взгляд учёного. Интересно, но без тени человеческой симпатии. Что ж, это было больше, чем я рассчитывала.

— Эта… эта нищенка! — вдруг вырвалось у Дризеллы сквозь всхлипы. — Откуда у неё такие платья? Кто она? Мать, мы должны что-то сделать! Кассиан смотрел на неё, как… как на божество!

— Замолчи, Дризелла, — голос леди Тремейн порезал воздух, как лезвие. — Истерики ничего не решат. Мы не знаем, кто она. Но мы знаем, кто мы. И мы знаем, что принц объявил о поисках. Туфелька будет примеряться ко всем незамужним девушкам королевства. Это включает и вас обеих.

Её ледяной взгляд скользнул по нам. В нём не было надежды. Был расчёт.

— Вам обеим предстоит пройти эту… процедуру. Вы будете вести себя безупречно. С достоинством. Если одна из вас… — она едва заметно замолчала, и я поняла, что она даже не допускала этой мысли всерьёз, — то это изменит всё. Если нет… — она не договорила, но смысл был ясен: «Если нет, мы будем целовать туфлю той, кто станет принцессой, и молиться на её милосердие». Или, в нашем случае, готовиться к ослеплению.

Меня бросило в холодный пот. Примерка туфельки. Это было неизбежно. Как мне саботировать это? Притвориться, что нога не влазит? Но что, если она вдруг… влазит? Нет, у Анабеллы, судя по воспоминаниям, ступня была довольно крупной. С этим можно сыграть. Но Дризелла… Дризелла была отчаянна. Она способна была отпилить себе пальцы. Серьёзно.

Карета остановилась у нашего мрачного особняка. Леди Тремейн вышла первой, даже не оглянувшись. Дризелла, всхлипывая, поплёлась за ней. Я вышла последней и замерла на ступеньках, глядя на тёмные окна. Где-то там, на кухне или в своей каморке, была Элла. Она знала. Она всё знала. И, наверное, прятала вторую туфельку под половицей.

Войдя внутрь, я не пошла в свои покои. Я направилась на кухню. Было пусто, только тлеющие угли в очаге освещали помещение. Я присела на грубую скамью.

— Ты можешь выйти, — тихо сказала я в темноту. — Они уже легли.

Из тени за дверью в кладовую вышла она. В своём сером платье, без следа волшебства. Её лицо было бледным, но спокойным. В руках она держала метлу, как оружие.

— Ты видела? — спросила она без предисловий.

— Видела. Он очарован. Весь двор говорит только о тебе. О ней. О загадочной незнакомке.

— Это был всего лишь вечер, — сказала Элла, но в её голосе слышалась сталь. Сталь, которую отточили годы унижений. — Всего лишь вечер свободы.

— Это был начало конца, — поправила я её, не в силах солгать. — Для них. И, возможно, для меня.

Она прислонила метлу к стене и села напротив меня. Между нами на столе лежала корка чёрствого хлеба.

— Почему ты изменилась, Анабелла? — спросила она прямо. Больше не «мадемуазель Тремейн». Просто Анабелла. Но в этом имени теперь не было прежней ненависти. Была жажда понять.

Что я могла сказать? Правду? «Я из другого мира и знаю, что голуби выклюют нам глаза»?

— Я устала, — повторила я свою отговорку, но на этот раз вложила в слова всю накопленную тяжесть. — Устала от этой вечной злобы. От страха, что мать останется недовольна. От того, что Дризелла ведёт нас обеих в пропасть. Я увидела… другую возможность.

— С младшим принцем? — уточнила Элла, и в её глазах мелькнула тень былой насмешки. Но насмешки не злой, а скорее понимающей. — Я видела, как вы разговаривали. Он не похож на своего брата.

— Нет, — согласилась я. — Он не похож. И в этом, возможно, моё спасение. Или моя гибель. Пока не поняла.

Мы сидели молча, две заложницы одной сказки, размышляя о своём будущем.

— Они будут искать тебя, — наконец сказала я. — С туфелькой. Ты должна быть готова.

— Я готова, — просто ответила она. И в этой простоте была бездна уверенности. Уверенности той, за кем стоит фея-крёстная.

— Я… я постараюсь сделать так, чтобы это не стало для тебя новым адом, — выдохнула я. Обещание, данное самой себе больше, чем ей. — Когда ты станешь принцессой… вспомни, что я пыталась. Хотя бы пыталась.

Она кивнула. Это было не прощение. Это было перемирие, скреплённое общим знанием: игра пошла по-крупному.

---

На следующий день дом был похож на осиное гнездо, в которое ткнули палкой. Леди Тремейн отдавала резкие, отрывистые приказы о генеральной уборке и пошиве «достойных» платьев для визита герольда с туфелькой. Дризелла металась между зеркалами и кувшинами с умывальной водой, пытаясь снять отёк с глаз.

А меня спасла от этого безумия неожиданные известия. Во двор прибыл гонец. Не королевский, с гербом и ливреей, а на простой, но крепкой лошади, в темном плаще. Он вручил конюху сверток, адресованный «Мадемуазель Анабелле Тремейн».

Сверток был небольшой, туго перевязанный шпагатом. Внутри, на грубоватой, но качественной бумаге, лежала не записка, а… образец. Маленький кусочек минерала странного, переливчатого цвета, отливающего то медью, то глубоким синим. К нему было приколото пером, выведены два слова: «Интересная аномалия. Лаборатория. После полудня. Д.»

Ни приветствий, ни извинений, ни намёка на этикет. Просто констатация факта и вызов. Мое сердце ёкнуло. Это был шанс. Побег. Хотя бы на несколько часов.